КНИГА СТИХОТВОРЕНИЙ ПОЭТА НИКОЛАЯ ФЕДОРОВИЧА ДМИТРИЕВА

"НОЧНЫЕ СОЛОВЬИ"


Забота

 

*  *  *

 

Цыганка нагадала мне,
Что я проснусь в другой стране,
Но я схитрил и не проснулся.
Бреду сквозь милосердный сон,
И вот влекущий чудный звон,
Небесный гул ушей коснулся.

 

В какой-то светоносной тьме
Возникла церковь на холме,
Она, как девушка босая,
В безглазье внешней темноты
Густые звоны, как цветы,
Во все концы земли бросала.

 

На холм святой стекалась рать
Под уговор: мечей не брать.
И вот уже переминалась
Людская скорбная стена

От Сергия до Шукшина.
А дальше не припоминалось.

 

Туман текучий моросил.

– Вы тоже спите? – я спросил,
И предо мной явилось блюдце:

– По краю яблочко катни,
И узришь ты дела и дни
Всех, не умеющих проснуться.

 

И узрил я: клубится пар.
Резвятся бесы, и угар
Привычно отроки вдыхают,
В почёте смертные грехи,

И те в том сонмище плохи,
Кто плохо Русь святую хает.

 

И мне сказав незримый страж:

– Молись, коль помнишь «Отче наш».

Коль что-то из святого помнишь.

Молись за них. Они горят

В аду земном и что творят,

Не ведают. А где им помощь?

 

 

 

*   *   *

 

Станут в темноте лягушки квакать,
Станут петь ночные соловьи.
Родина, ну как тут не заплакать
На призывы детские твои?

 

Что мне век и все его законы?
Теплю я костёрик под лозой.
Этот край родней и незнакомей

С каждой новой ночью и грозой.

 

С каждою оттаявшей тропинкой,
С каждым в глину вкрапленным дождём,
С каждой появившейся травинкой
Из земли, в которую уйдём.

 

Мы уйдём не подарить потомкам
Новые культурные слои,
А чтоб их тревожили в потёмках

Наших душ ночные соловьи.

 

1976

 

 

Образ

 

Вдруг приключилась голодуха!
О подаянье не моля,
Вот постепенно в область духа
Переместилась жизнь моя.

 

Однажды небо зазвучало!
Я слушал. И забыл спроста
Недобровольное начало

Всё тянущегося поста.

 

Жевало дни желаний стадо.
А тут – как ветром отнесло,
И вроде бы даваться стало
Некормящее ремесло.

 

Иконописец, предваряя

Свой труд, постился сорок дней,
Чтоб увидать ворота рая

В оконце горенки своей.

 

Но он-то помнил все каноны,
Пред ним светился образец –
Златой и рдяный лик иконы,
Согретый свечками сердец.

 

А мне, наверное, за пьянство
Горелым, выгнутым дугой,
Запечатлённым окаянством

Достался образ дорогой.

 

И сердцем, словно взглядом цепким,
Я разве сразу в толк возьму,

Как слой очистить драгоценный,
Как снять позднейшую мазню!

 

Судьбу оплакиваю дурью,
Слезу точу, почти старик, –
Вдруг прежней охрой и лазурью

Засветится Отчизны лик?

 

1998

 

 

 

Москва. 1999 год

 

Свобода слова, говоришь,
И всяческой приватизации?
Москва похожа на Париж
Времён фашистской оккупации.

 

Пусть продают кругом цветы,
Пусть музыка и пусть движение –
Есть ощущенье срамоты

И длящегося унижения.

 

Есть призрак русского маки!

Ни в чьи глаза смотреть не хочется.

Лишь подлецы и дураки

Не знают, чем всё это кончится.

 

1999

 

 

 

Подольские курсанты. 1941 год

 

От инея усаты,
На мёрзлый свой редут
Подольские курсанты
По улице идут.

 

Шинель из военторга
Куда как хороша!
От смертного восторга

Сжимается душа.

 

– Эй, девица в оконце,
Дай жизнь с тобой прожить!
Греть косточки на солнце,
О юности тужить.

 

Скользнуть одной судьбою

По линиям руки
И в детство впасть с тобою,
Как речка в родники.

 

Уткни меня в колени.
Роди меня назад!
Но – только на мгновенье:
Я все-таки курсант!

 

Нам не под плат Пречистой,

Не под её подол –

Под небо в дымке мглистой,

Под этот снежный дол.

 

Уж вы с другими мерьте
Огонь златых колец,
А мы напялим Смерти

Тот свадебный венец.

 

Зенитные орудья

Забыли про зенит.
Загадывать не будем,
В какой душе звенит.

 

Сейчас по фрицам вмажем,
Метнем возмездья кол

И – юными поляжем

Под этот снежный дол.

 

...Кремлёвские куранты
Звонят недобрый час.
Подольские курсанты,
Спасите сирых, нас!

 

2001

 

 

 

*  *  *

 

Когда на братскую могилу
Я приношу свою тоску,
Я думаю: а мы смогли бы
Вот так погибнуть за Москву?

 

Уже навек во тьме кромешной
Уткнуться в снеговую шаль?
Сорокалетней, многогрешной,
Угрюмой жизни – тоже жаль.

 

Смогли б, наверно. Но не скрою,
Что в бой ушли б с большой тоской:
Известно ль было тем героям

О куцей памяти людской?

 

И что Москву к ногам положат

Не трёхнедельным удальцам –
Бандитам, стриженным под ёжик,
Своим ворюгам и дельцам.

 

И всем самоновейшим ваням,
И тем, кто кормится при них,
Кто подплывает к изваяньям

С собачьих свадебок своих.

 

Стоят, косясь не без опаски

С иноплемённою душой.

Им те высоты – остров Пасхи

С культурой странной и чужой.

 

1995

 

 

 

*  *  *

 

Упал на пашне у высотки
Суровый мальчик из Москвы...

Яр. Смеляков

 

Подростки сверстника убили

За две кассеты с рок-звездой,

С портфелей кровь небрежно смыли,

В портфелях – Пушкин и Толстой...

 

Свои швыряю рифмы в ящик,
Но пусть горит мое окно,
А вдруг в ночи, убийц родящей,
Кого-нибудь спасёт оно?

 

Замыли кровь, убрали тело,
И спотыкаясь, и спеша.
...А вдруг еще не отлетела
Та удивлённая душа?

 

Вдруг – здесь парнишка тот суровый, –
Всё топчется в родном краю,
Пытаясь снять венец терновый,
Обнову страшную свою?

 

1992

 

 

 

Клад

 

Огород оттаявший копали
Братья в три лопаты дотемна,
И уже на вскопанное пали
Золотые отсветы окна.

 

То, что в сказках, разве невозможно

Повстречать среди привычных дел?
Вот лопата звякнула тревожно,
И один на корточки присел.

 

И взглянули все заворожённо,

Рук не чуя и не чуя ног,

На увязанный, на обожжённый

Маленький кормилец-чугунок.

 

И нашедший молча повинился,
Разрывая старую тесьму,
Что пораньше к бабке не явился,
Ну, хотя б по третьему письму.

 

А глаза другого заскучали,
Он давно мечтал о «Жигулях»,
И над пряслом облачко печали,
Повисев, растаяло в полях.

 

Ну а третий знал о жизни мало,
Но заметил все-таки малыш,
Как меж ними что-то пробежало,
Крохотное, серое, как мышь.

 

Разогнулись быстро эти спины,
Только в лица лучше не смотри.

Чугунок отдал им корпус мины,
Где записка рваная внутри.

 

Бабкино оконце золотое

Высветило след карандаша:
«Нас теперь в окопе только трое,
Как сегодня зорька хороша...

 

В третий раз мы отогнали немцев,
Родина...» Расплылся карандаш.
Лишь в конце: «Иван Переведенцев,
Пётр Замятин, Славка Барабаш».

 

Где они? Сыры земли объятья.
Где они? У сумерек спроси.

...Бережно в избу вносили братья
Главное сокровище Руси.

 

1985

 

 

 

На строительство храма Христа Спасителя

 

Храм возводится, нищих плодя.
Положили кирпич – застрелился
Офицер молодой, не найдя

Ни буханки в семью – как ни бился.

 

Кто-то сытый, из новых, из этих,
– Возрождается Русь! – говорит.
Купол краденым золотом светит,
Словно шапка на воре горит.

 

Но, конечно, святыней он станет,
Средоточием вечной любви –
Новый век, встрепенувшись, вспомянет
Тот замес на слезах и крови.

 

2000

 

 

 

Монтажник

 

Косте Сидорову

 

Монтажными цепями он гордился,
Шнурованным убором головным.
Короче, где родился – там сгодился,
Да явь перевернулась сном дурным.

 

Однажды, домусолив папироску,
На шатких досках – русская душа! -
Качнулся он, долбя в стене бороздку,
И полетел с седьмого этажа!

 

Так пролетел он мимо перестройки,
Был занят: отгонял то боль, то смерть.
Навоз от новочичиковской тройки
За этот срок успел окаменеть.

 

Когда больницу покидал под утро,
В деревню на своей одной спеша,
Давно была заложена кому-то
Народа полумёртвая душа.

 

Старухи его живо просветили:
– Уж радио и ты включал, поди, –
Буржуи всю державу поделили,
Картошку, хоть и на одной, – сади!

 

Кого попало он пытал упрямо:

Какие же учёные мозги

Решили ниже уровня бурьяна
Его пригнуть? И плакать не моги!

 

Помилуйте! Когда и с кем делили?
Так, втёмную, не водится у нас!

– Вот тоже, гусь! Тебя спросить забыли,
Его Величество рабочий класс...

 

Он нервный был мужик, но настоящий,
Ему ль ходить с обиженной губой?
Он полюбил бурьян с его пропащей,
Но гордой и разбойною судьбой.

 

Когда подул хороший ровный ветер,
Он рассчитал начала и концы

И пал пустил – широк, трескуч и светел
На новые буржуйские дворцы.

 

Кричал, дурак: – То вихрь антитеррора,
Сей пламень! (Я отмечу: в том конце

Гнездились вор, бандит и тёща вора
С подчеркнутой невинностью в лице.)

 

Огонь добрался только до газона.
И ладно, что стихия улеглась,
А другу детства улыбнулась зона,
Беззубую осклабившая пасть.

 

Подслеповато пялилась Россия
На то, как, на ухабины ворча,
Машина-клетка в клетку увозила
Сверкающие очи Пугача.

 

2001

 

 

 

Нищий

 

Промелькнуло: кто-то просит хлеба
Во дворце подземном под Москвой.
Кремовое каменное небо

Светит завитушкой золотой.

 

Как чьему-то подчиняясь зову,
Перед ним проходит, словно сон,
Попирая заповедь Христову,
Сомкнутый могучий легион.

 

Чем-то озабоченное стадо,
Лестницей ползущее туда,
Где уже открыты двери ада.
Что ж, смелей входите, господа!

 

2000

 

 

 

*  *  *

 

Брось ты, друг, считать тысячелетья!
С неба – ад. Отравный пар – с земли.
Всё темнее жить на этом свете,
Что когда-то белым нарекли.

 

Иногда что вредная привычка
Призрачное выглядит житьё.
Как не разучилась божья птичка
Щебетать на ветке про своё?!

 

1998

 

 

 

Два ящика

 

Кошка матерью стала. Потомство сопящее

Разместилось в почтовом посылочном ящике.

 

Дочь теперь не отходит от этой обители,
Ну а взрослые – что им! – они телезрители.

 

Кошке прямо в постель подается питание.
Очень сузилась дочке среда обитания:

 

Слева ящик с вампирами, с голыми женщинами,
Справа – ящик с котятами, братьями меньшими.

 

2000

 

 

 

ИОВ*

 

Толпа торопится под кров
К нескудной или скудной пище.
А на углу сидит ИОВ
На гноище и пепелище.

 

Клубится перекатный вал,
А у него заботы нету –
Он уголок отвоевал
Размером в рваную газету.

 

Глядит, портвейном укрощён,
Глазами, полными прощенья.
Удобно сложносокращён
Чиновным хамом в миг смущенья.

 

Воспалена ИОВа плоть,
Истлели все его именья.
И чудно так глядит Господь
На русское долготерпенье.

 

1996

 

* ИОВ – инвалид Отечественной войны

 

 

 

*  *  *

 

И за гробом прибавление

Будет мне грехов (для ясности:
Есть такое преступление:
Оставление в опасности).

 

Как детей оставить, Господи,
В этом сраме, в этой копоти?
Даже если в рай направишься –
Райским яблоком подавишься.

 

И в душе сомненье кроется,
Что покойники – покоятся.

 

2003

 

 

 

*  *  *

 

В краю без неба и светил
В священном ужасе когда-то
Не раз, не раз и я бродил
Кругами дантовского ада.

 

Но, выронившему перо,
Мне будет там не так хитро,
Мне опыт адской муки ведом:
Несотворённое добро

И – сожаление об этом.

 

2003

 

 

 

*  *  *     

 

Мне было всё дано Творцом
Без всяких проволочек;
И дом с крыльцом, и мать с отцом,
И складыванье строчек.

 

Россия – рядом и – в груди,
С мечтой о новом Спасе,
С тысячелетьем позади
И с вечностью в запасе.

 

Мне было всё дано Творцом:
И у скворечни скворчик,
И дом с крыльцом, и мать с отцом,
И складыванье строчек.

 

И вот теперь сказать могу
(Не за горами старость),
Что всё досталось дураку,
Всё – дураку досталось...

 

1997

 

 

 

*  *  *

 

На мглистой заре XXI века

Я славлю борцов за права человека.

 

За чёрную воду гнилого колодца

С тяжёлой бадьёй вылезают бороться

 

Старухи в обносках и парень-калека –
Четыре борца за права человека.

 

Им надо бороться и не понарошку

За право своё на дрова и картошку,

 

А значит, на жизнь – это главное право,
Скрипуч журавель, а ворона картава.

 

Зловеще молчанье соснового бора,

Морозы страшней мирового террора.

 

Отсюда и псы, поразмыслив, до снега
Сбежали во мглу
XXI века.

 

2003

 

 

 

*  *  *

 

Осталось уж не так и много
Скрипеть до смертного конца.
Я знаю: у того порога
Увижу хмурого отца.

 

Увижу орденские планки,
Увижу ясные глаза.
Он заставлял чужие танки

Коптить родные небеса.

 

И спросит он не без усилья,
Вслед за поэтом, боль тая:
– Так где теперь она, Россия,
И по какой рубеж твоя?

 

Нет у меня совсем ответа,
Я сам ищу его во мгле,
И тёмное безвестье это
Удерживает на земле.

 

1998

 

 

 

*  *  *

 

Поют в России град и весь:

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь».

 

Надсущный хлеб, а не насущный,
Но невнимательна она,
Ей не до версии научной.

 

Всё – по-земному голодна?

И нет заботушки святей,

Чем хлеб для всех своих детей?

 

Да что ж! Надсущный – он в крови
В Отчизне духа и любви.

 

1999

 

 

 

*  *  *

 

Возле океанского порога,
Где клубится водяная пыль,
У причала Золотого Рога
Ночью приключилась эта быль.

 

То ли в трюме кто-то шевельнулся,
То ли сел на мачту мотылёк, –
В темноте корабль перевернулся,
В полный штиль на дно морское лёг.

 

Этот мир лежит во зле и прахе,
Кто-то вертит Землю, как пращу,
Я в себе копаюсь в тёмном страхе,
Я в себе хорошее ищу.

 

Мне однажды ночью показалось,
Что в меня вошла Вселенной ось,
Всё, что есть, сошлось и завязалось,
Невзначай – на мне пересеклось.

 

Вот в душе недоброе проснётся,
Явится едва приметный грех –
И весь Божий мир перевернётся,
Как корабль тот самый – килем вверх!

 

2004

 

 

 

Руза

 

Шесть с половиною веков
Светила ты среди лугов.
Москва, с летами хорошея,
Звоня на тысячу ладов,
Жемчужной нитью городов

Обвила царственную шею.

 

В ту нить и ты вошла зерном.
В цепочку мужества – звеном,
И, оглянувшись на столицу,
Среди багрянца дней лихих
Сзывала соколов своих
На боевую рукавицу.

 

Ты окликала Верею,
Сестру сосновую твою,
Соседку по кровавой тризне,
И без подмоги и вестей
На стены ставила детей,
Даря Историю Отчизне.

 

Прости торжественный язык –
Я сам к такому не привык,
Но так ты дремлешь величаво

Над лесом с пятнами полян!
Кто здесь хоть малость не Боян,
Кто петь испрашивает право!

 

Легли дороги стороной,

И ты осталась избяной

Еще почти наполовину,

Нет над тобой фабричных труб,

Но свят смолёный русский сруб -
Ему ль пред нами быть повинну!

 

Он помнит Смуты времена, 

Недальний гул Бородина
И сорок первого раскаты,

И слезы радости из глаз,
Запомнит он и нас. И нас!
Хоть окна и подслеповаты.

 

Прими ты, Руза, мой поклон

Из всех земель, из всех сторон,
Куда б судьба ни заносила.
И к твоему позволь гербу
Мне положить свою судьбу,
Коль будет в ней краса и сила.

 

1979

 

 

 

Скворечник

 

На лёгком мартовском морозе
У приподъездного крыльца
Скворечник ладит мафиози
Для бесквартирного скворца.

 

Я знаю: он великий грешник,
Угрюмей всех на этаже.
Поможет ли простой скворечник
Во мраке гибнущей душе!

 

Она уже ловила вести

О том, в какую канет тьму,
О самом незавидном месте,
Предуготованном ему.

 

...Когда на облаке покатом
Его досье возьмёт Творец, –
Вспорхнет крылатым адвокатом
Семью пристроивший скворец.

 

Расскажет, как морозной ранью

Искал он прочного жилья.

Ну что же, всякому дыханью

Внимает грозный Судия.

 

1997

 

 

 

У экрана

 

А в пустые ворота пошли черти...

В. Шукшин

 

Горестно без Шукшина Василия

(Спят мертвецки Стенька, Фрол и Стырь),

Он провидел сердцем обессиленным,
Что пролезут черти в монастырь.

 

Глянь: из полированного ящика

В душу, словно в нищую суму,
Сыпят, сыпят стукоток изящненько
Сто чертей в клубящемся дыму.

 

Выбор – на любого привередника.
После хрюш, степашек и каркуш
Вой кликуш сменяют слёзы смертника,
За слезами – тот же вой кликуш.

 

Или вправду это время судное

Раздувает свет своей зари?
Прет на конкурс красота сосудная

Без огней, мерцающих внутри.

 

Русь моя, страдавшая без роздыху,
В чаше бед не видящая дна,
Знаю, ты не поплывешь по воздуху
Перед мутным взором колдуна.

 

Знаю: бесам выпадет что следует -
Мне об этом звёзды говорят!
...Не прощай им, Боже, ибо – ведают,
Ведают, собаки,

что творят!

 

1993

 

 

 

Плохое настроение

 

На ладони зябнущие дующий,

Что увидит археолог будущий,
Наш культурный слой разбередив?
Пулю, жвачку и презерватив?

 

Кто-то буркнет: – Это, мол, напраслина!
Что ж, добавлю: может, из запасника
Холст, не уместившийся нигде,
Пробка кока-колы и т.д.

 

Впрочем, опасеньями подобными

Не придётся тяготиться нам:
Даже то, что не взрыхлится бомбами,
Перепашут смерч и ураган.

 

2001

 

 

 

Три вины

 

Несу к святой обители

С притихшими людьми
Вину перед родителями,
Вину перед детьми.

 

По быльнику позванивают
Сухие семена,
Вина перед призванием
В конце пути видна.

 

Уж слишком часто с бесами
Случалось петь и пить,
И звуками небесными
Тот грех не искупить.

 

Шажочками неверными
Иду, скрипит костяк.
...Нет, по сравненью с первыми
Последняя – пустяк.

 

1998

 

 

 

Хочу домой!

 

Дочери Маргарите

 

Раньше это было незнакомо,
А теперь всё чаще – Боже мой! –
В тишине единственного дома
Вдруг произношу: – Хочу домой...

 

Посреди стихов легко свихнуться, –
Словно муравейник голова!
Но меня заставили очнуться
Дочкины такие же слова.

 

Дочка, дочка, что не отвечаешь?
Ты ведь лучше видишь – Боже мой! –
Где он, светлый дом, какого чаешь?
Дай ручонку и пошли домой!

 

Или жизнь, пропитанная ядом,
Жуткая, как гололёдный скат,
Заставляет жить и рыскать взглядом,
И везде убежище искать?

 

Или был он, да теперь потерян,
В сны вплывал, а днём – горел огнём?
Может, это – златоверхий терем
С семицветной маковкой на нём?

 

Или он над кромкою тумана,
В незакатной вотчине парит?
Но туда заглядываться рано –
Это тебе папа говорит.

 

1998

 

 

 

*  *  *

 

Вы своим переворотам рады,
Но не трожьте Павлика, прорабы
Перестройки. Правды сон глубок.
Что вам сей вспорхнувший голубок?
Вам такие не приснятся муки.
Да, и там он бдительно-глазаст,
Но ведь он и  т а м  – в святые руки! -
Свой линялый галстук

не отдаст...

 

1991

 

 

 

*  *  *

 

Блажен, кто посетил сей мир...

Ф. Тютчев

 

И нам досталось от блаженства!

А боги что-то не спешат

На торжество.

Небрежны жесты,

Но все от ужаса дрожат.

 

Ты где, высокая беседа,
Которой грешный век взалкал?
Сосед косится на соседа,
Ладонью кроет свой бокал.

 

Неявка эта беспокоит,
Пир не окончится добром.
И тёмное застолье воет
В своём разгуле роковом.

 

1991

 

 

 

*  *  *

 

Не один я голову повесил,
Только тяжелее мне – моя.
Это бы не горе было, если б –
О плодоношении моля.

 

Гаснет день без солнца, без просыпу.
Да, цветок осенний, луговой,
Чтобы семена свои просыпать,
Тоже поникает головой.

 

Всем живым знакомое движенье
К праху, из какого поднялись.
Только небольшое утешенье –
Обронить безрадостную мысль.

 

Только семя горькое не ново
Той земле, где всё и вся горчит.

 

...Понапрасну созревает слово,
Без исхода в голове бренчит.

 

1996

 

 

 

*  *  *

 

Кровь невинных можно ли объять
Разумом? Он съедет, как с откоса.
Вечно человечеству стоять
Перед бездной этого вопроса.

 

Будто разорвавшийся тротил –
Облака над шапками собора.
...Снова военком-Архистратиг
Нервно ждёт достойного набора.

 

2001

 

 

 

Рыбинское водохранилище.

   Радуница

 

Я о сущем рассказывал просто,
Никаких я химер не творил.
Но послушай: над тишью погоста
Человек одиноко парил.

 

Поманила могилка родная,
Он спустился в слоистую ночь,
Хоть извечная тяга земная
Не смогла ему в этом помочь.

 

Посидел, помянул – ну и ладно.

И взлетел.

А разгадка – вот тут:

Дело в том, что баллон акваланга

На пятнадцать рассчитан минут.

 

Что хочу я?

Чтоб к маме по стёжке

Он спешил через поле и лес,
А не так – в лягушачьей одёжке
С непонятных спускался небес.

 

Я хочу, чтоб из водной темницы
Выйти к небу просторы могли.
...Как нам дышится, как еще спится
Рядом с горем родимой земли!

 

1988

 

 

 

В глуши

 

Хотел я спрятаться получше –
Послушать лиственный напев,
Но и на облачные кущи
Смотрю, лицом окаменев:

 

Неужто в край, где дремлют ивы,
В сомлевший этот уголок
Медузу атомного взрыва
Гольфстрим небесный приволок?

 

2001

 

 

 

*  *  *

 

Успокойся, трудное сердечко,
Вспомни в толкотне и суете:
Ножиком скоблённое крылечко
Дождиком пропахло в темноте.

 

Я живу как надо – по спирали.
Но в минуту эту или ту
Тихо улыбнусь, что не украли
Ни крыльцо, ни дождь, ни темноту.

 

Ничего года не умыкнули,
И туда лишь только загляну –
Словно у гитары ущипнули
Самую вечернюю струну.

 

И Земля, конечно, не взорвётся
И продолжит величавый путь,
Ибо каждый под луной и солнцем
Из такого помнит что-нибудь.

 

1984

 

 

 

Полустанок

 

В окно вагона спозаранок
Ты кратких несколько минут
Глазел на пыльный полустанок:
Неужто люди здесь живут?

 

Ты видел выкрашенный охрой
Столетней выдержки забор,
Жалел и тополь с кроной дохлой,
И плешью венчанный бугор.

 

Но в тусклом нездоровом свете

У полированных корней
Под тополем играли дети
На бедной родине своей.

 

Другой у них уже не будет,
Так пусть ничто не оскорбит
Сторонку ту. Она ж не судит

Твой кочевой скользящий быт.

 

И, может, с этой скудной сени
Они сумеют больше взять,
Чем ты с персидской взял сирени,
Что под окном растила мать.

 

1997

 

 

 

*  *  *

 

Помню сонную позолоту
Володимирского села,
Помню бабушкину заботу

И, зарёванного, себя.

 

От обиды коленки ныли –
Пылью бросил в меня мой друг,
И набрал я ответной пыли,
Но – меняется всё вокруг.

 

Как назло, подоспело стадо,
Сердце будущей мести радо:
«Ну-ка, бабушка, отпусти!» –
«Сколь пылинок, внучок, в горсти?
Ты сочти и, коль будет надо,
Столько раз ты людей прости...»

 

1979

 

 

 

Воспоминание о бессмертии

 

Помнишь, как без бухгалтерской сметки
Тратил ты золотые года,
Как поверило детство в бессмертье,
В синь, которая будет всегда?

 

Или это природа обманом

Отвести захотела от дум,
Чтоб до срока печальным туманом
Не смутился младенческий ум?

 

Завязала глаза, описала
Круг надёжный от тёмных вестей.
...Или Выход она подсказала,
Пониманья ища у детей?

 

Веря в то, что превыше науки
Их наитья, прозрения их,
И рыдала, сжимаючи руки,
От незрячести смертных своих.

 

Я не знаю дороги к бессмертным,
Я не помню: леском ли, лужком?
Замело ее цветом и снегом,
Только память стучит посошком.

 

Но не стану ни зол, ни прижимист

По-над горсткой оставшихся дней
Я, бессмертье своё переживший
В перепутанной жизни моей.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Не перебивайте в разговоре –
Вдруг забудет что-то человек,
А потом совсем исчезнет вскоре,
Не на час, не на год, а на век.

 

Вдруг он скажет что-нибудь такое,
Так расставит главные слова,
Что уже не будет нам покоя
На Земле, пока Земля жива.

 

Тише, гром! Замри, ручей беспечный, -
Ты ли балаболить не устал!
Маленький, задумчивый, невечный
Современник растворил уста.

 

1981

 

 

 

Дни литературы

 

Орловшина. Тургеневские дни.

Коробится фанерная трибуна,

Рубашку дождик прилепил к спине,

А слева нарисованный Тургенев

О чем-то плачет.

Надо выступать,

Но не даёт он, плачущий беззвучно

И непрерывно,

А народ снуёт.

Обронишь фразу, глядь – другие лица,

Как будто это – смена поколений,

А ты пророк, терзаемый дождём.

Нет, нынче столько рухнуло

Пророчеств,

Что лучше палец приложить

К губам!

 

О чём ты плачешь, классик?

О Муму?

О том, что смерть облезлой

Собачонки

Оплакать нашим детям не дано?

(Я слышал: во дворе московской школы

Устроена собачья живодёрня,

И ежедневно души братьев

Меньших

Уносятся к созвездью

Гончих Псов.)

А может, о Базарове, решившем

Природы храм

Пустить под мастерскую

И подарившем правнукам

Чернобыль

И смертные кислотные дожди?

Но грянул гром,

И всех смело отсюда,

И понял я,

Что скорбные вопросы

Ни в чьей не угнездились

Голове.

 

Потом, чтоб не сломать

Железный график,

Уселась наша группа

В тёплый «рафик»

И на колхозном вылезла

Току.

(Там выйти со стихами,

Чтоб вы знали,

Трудней гораздо,

Чем в Колонном зале, –

На Библии поклясться

Я могу!)

 

Полулежали бабы под навесом,

Как лепестки ромашки

Почерневшей,

Им было всем за тридцать чуть,

Пожалуй,

А, может быть, чуть-чуть

За пятьдесят.

Зажмурившись,

Поэт орловский, Крохин,

Решил спасти сие мероприятье,

Он сыпал прибаутками умело,

Соперничая с дедом Щукарём.

Но бабы лишь чуть-чуть

Поулыбались

Растресканными серыми губами,
– У них вчера корова утонула, –
Шепнул мужик,
Стыдящийся за нас.

 

Тогда я от отчаянья,

Наверно,

Некрасова прочел

Про столб гудящий

И жалящий, и женский плач,

И крик

Младенца у соседней полосы.

Что началось!

– Спасибо вам, спасибо,

Как правильно вы описали нас!

Вы разве приезжали к нам и раньше?

Иронию ищу в глазах,

Но слёзы

Людей, себя узнавших,

Нахожу.

 

О классика! Всегда была

Ты рядом,

За нас молилась,

Предостерегала,

Но словно бы в четвёртом измеренье

Присутствовала: рядом и – вдали!

Ты в ужасе детей своих

Незрячих,

Неслышащих, повсюду окликала,

А век жестокий меж тобой

И нами

Расчётливо копал

Огромный ров.

Но мост явился:

Миллионы трупов

Без всяких инженерных

Ухищрений

Его образовали,

И сейчас

Торопимся назад –

К вершинам духа.

 

О, я и сам края своей бороздки
Учительским дипломом,
Как совочком,

Подравнивал от лености души.
Учительствовал, к счастью, я недолго,
Но все ж нарушил, как тут ни крути,
Из чувства ложно понятого долга
Святой завет врача: «Не навреди!»

 

Вот две мои стыдобинки оттуда,
Я их вслепую вытянул сейчас:
– Пульхерия Ивановна, простите,
Что заклеймил я Вас перед детьми.
Считались вы господствующим классом
Без ощущенья классовой вины
(Хоть и тогда, конечно, вас представить
Я на Сенатской площади
Не мог).

Вы с мужем просто жили друг для друга,
С годами понял я, как это много,
А старый сад всегда шумел об этом

С великих и непонятых страниц.
(Я думаю, что Гоголь плакал даже,
Дописывая строчки этой драмы, –
В конце все фразы чуточку дрожат.)

 

И ты прости, Иудушка,
Хоть дико

Звучит вот этих смыслов
Сочетанье,

Кощунственно:

– Иудушка, прости!

Взвалил Щедрин всю мерзость человечью

На хилого, плюгавого, тебя.

И ты заковылял под этой ношей,

И ты служил плевательницей мне.

Пока мне не открылась эта фраза,

Мигнувшая болотным огоньком:

– О бедная моя, тебя я мучил!

И кто понять Иудушку не сможет –

Сам носит жар сокрытого греха.

 

...Мне памятны тургеневские дни.
Нам надо воздух очищать и воду,
И землю, чтобы детям передать,
И душу, чтоб и над Муму рыдать.

 

Пора, пора – какие наши годы!

1989

 

 

 

*  *  *

 

В то, что не воскреснет Русь, – не верь,
Копят силы и Рязань, и Тверь.

 

На Рязани есть ещё частушки,
Есть еще под Вологдой чернушки,

 

Силы есть для жизни, для стиха,
Не сметет вовек ни Чудь, ни Мерю, –
В то, что не воскреснет Русь, – не верю,
Не возьму я на душу греха.

 

1992

 

 

 

*  *  *

 

В ходу теперь по всей Руси
Заветы урок умудрённых,
Приметь трёх козырей краплёных:
«Не верь», «не бойся», «не проси».

 

Они годны в любом углу
Среди всесветной мглы и стужи.
Попросишь – влипнешь в кабалу.
Сробеешь – то же. Или хуже.

 

А если во поле глухом
Поверишь чьим-то горьким вздохам –
Смотри! – Очнешься лопухом

Или маслиной дикой – лохом.

 

Но нет, я всё-таки иной

И не ревнитель этих правил,

Я смело по земле родной

Иду, как честный битый фраер!

 

Под чёртов чох, вороний грай,
Свою домыкивая долю,
Я уношу с собой не фрай,
А русскую тугую волю.

 

Он не попустит выдать зверю,
Он не оставит в зоне Русь,
Единственный, Кого боюсь,
Кого прошу, в Кого я верю.

 

2001

 

 

 

Жёлтое и голубое

 

Это спор славян между собой.

А. Пушкин

 

– Москали украинское сало
Ели так, что с жирных губ свисало,
Объедали ридну Украину,
Думкою заветною храниму,
Но поскольку жили мы в союзе,
Обращались к ним: – Шановни друзи!
Словно горы синие равнине,
Снилась самостийность Украине.
Снилось под крылом широким Руха,
Что обронит мочь Москва-старуха.
В грёзах, как с высоким небом жито,
Жовтое с блакитным было сшито.
Обронила мочь Москва-старуха,
Важная ей выпала проруха!
Как горилка и, допустим, сало
Жовтое к блакитному пристало.
Но поскольку вмах оно слепилось –
Вдруг зелено-грязным получилось,
Проступил полубандитский колер,
И народ под ним едва ль не помер.
Где он, батька-ангел, наш хранитель?
Пусть укажет сытую обитель!
Уж устали на Москве хохлушки
Зароблять на постные галушки.
Уж не знают, за каким за лешим
Им сдалась такая незалежность.
Где враги, что у родной Украйны

Снова долю светлую украли?

 

2000

 

 

 

*  *  *

 

Я часто блуждал, если верить молве,
По хлябям земным без царя в голове.

 

Но он воцарился. Внимаю царю.

– Пошли по малину! – друзьям говорю.

 

Как Сергий стучал по окошкам клюкой –
Их письмами кличу в лесок за рекой.

 

Из белых горячек, из чёрной хандры –
В зелёные сумерки дивной поры.

 

Из всех свистоплясок, со всех баррикад –
В забытое царство стрекоз и цикад.

 

Пусть сон баррикад сторожат муляжи,
А мы – потихоньку, тропинкой во ржи.

 

И дальше по склону церковной горы –
В зелёные сумерки дивной поры.

 

Там выстрижен овцами зыбистый склон,
Там слышен бидонов малиновый звон.

 

1994

 

 

 

Берёзка в глуши

 

  Берёзка ясная, скажи,
Кого ты радуешь в глуши,
Кому мерцаешь? Скоро осень,
А там и морок, и метель!
Сюда, за тридевять земель,
Заходят люди редко очень.

 

– И ты, и ты сюда принёс
Самонадеянный вопрос, –
Как будто всё – тебе в усладу:
И облака, и вздохи трав,

И всё-таки ты, странник, прав, –
Хоть трудно вымолвить, но надо.

 

Крадётся грусть со всех сторон,
А мы предзимний полусон
Влачим, как с волока на волок,
Смеркается уже к семи!

 

...Ты – наше зеркальце, пойми!
На десять вёрст – один осколок!

 

1995

 

 

 

*  *  *

 

Дует. И порывисто, светяще
Листья залетают на чердак.
Ты мне снова снишься, и всё чаще
Родина сквозит в твоих чертах.

 

Как сумели рябь речная, колос

И сырая во поле лоза

Воскресить улыбку, руки, голос
И твои далёкие глаза?

 

Под тобой поскрипывают сени,
Ты в лесу, на речке и в избе,
Ты везде, и я – в твоей осенней,
Снегом пересыпанной судьбе.

 

Снег всё чаще за окошком сеет,
Голубую стужу торопя.
...А когда над родиной яснеет –
Рад я за неё и за тебя.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Ползу с палаткой, как улитка,
В помятом чайнике крупа,
Вот дом родной, а вот калитка,
Да к ней заказана тропа.
Но дух жилой в избе витает,
И сквозь волшебные очки
Чужое детство в ней считает
По стенам смуглые сучки.
А я у кладбища с палаткой
Остановлюсь и – ни гу-гу,
Она – малиновой заплаткой
На вечереющем лугу.
Она – как бабочка чудная,
Что прилетает каждый год,
Родные дали узнавая

И не пугаясь непогод.
Незрима даже для соседей,
Она гостит одну лишь ночь,
Возьмёт свое с цветов осенних
И утром улетает прочь.

 

1996

 

 

 

*  *  *

 

Я-то знаю, что время – река,
Только есть в ней заливы и старицы
Там невыцветшим наверняка
Деревенское детство останется.

 

Отчего ты в начале пути,
Жизнь, вручая свою подорожную,
До конца завещаешь нести
Эту память, на песню похожую?

 

– Может статься, в сумятице лет
Мало света судьба твоя выищет
И совсем несчастливый билет
С попугаем на ярмарке вытащит.

 

И поникнешь, его теребя,
И тихонечко примешься стариться, –
Вот тогда и окликни себя,
Докричись до залива и старицы.

 

...Этот мальчик корову пасёт,
Ладит кепку газетную важную,
Занят он. Но тебя он спасёт,
Объяснив твою жизнь как незряшную.

 

1981

 

 

 

*  *  *

 

Памяти бабушки Прасковьи

 

Всю-то жизнь в земле она копалась,
Праведницей, говорят, была.
От нее одна земля осталась.
Где она? И где ее дела?

 

Лишь трава забвенная волнами
Ходит по усадьбе родовой.
Это то, что светит и за нами,
Если хочешь, сядь – и волком вой.

 

Но какой-то здесь особый ветер,
Отчего – не стоит и гадать,
Потому что есть места на свете,
Где благоухает благодать.

 

Где само собою встрепенется
И укажет мне наверняка
Сердце, как рогулька лозоходца
Гнёздышко святого родника.

 

Словно был за этою калиткой,
Словно не приснился мост Калинов,
Где расстался я с моим хвостом,
Где с самим собою смог сразиться
И теперь – навек преобразиться,
Укрепясь молитвой и постом.

 

2001

 

 

 

Так мне и надо

 

До деревянных мозолей трудился –
Дом раскатал, где ребёнком резвился.
Ноги изранил. Костыль мой – лопата.
Так мне и надо!

 

Грядки моркови, укропные грядки
Расположил в идеальном порядке
(Это ж могилы! И рядом – ограда!)
Так мне и надо!

 

Езжу в Москву, черенки покупаю,
Руки в земле материнской купаю,
Слушаю шорохи юного сада.
Так мне и надо!

 

Очень уж поздний, но ясный и ладный
Видят родители труд благодатный.
Чую тепло их небесного взгляда.
Так мне и надо!

 

1999

 

 

 

*  *  *

 

Рухнул на липы пролётный ливень,
Выпал на землю уже медовым.
Раньше июль называли «липень» –
Крепко любили и мёд, и слово!

 

Пчелы намокшие сыпанули,
Солнце их высушило в полёте,
Чтоб не остаться при ложке дёгтя –
Не прозевайте свои июли.

 

Сколько их выпадет, невозвратимых,
Знает ли кто? Но пока они длятся,
Не оставляйте губы любимых –
Пчёлы обманутся и слетятся.

 

1976

 

 

 

Детство

 

Ты к земле припади – всё воскреснет,
По-отцовски уколет жнивьё.
Если всё-таки жизнь – это песня.
Значит, детство – припев у неё.

 

Ты коснешься морщин невесёлых,
Ничего не успев, не найдя,
Но тебе остаётся просёлок
Весь в наклёвках грибного дождя.

 

Здесь несладость пути и немилость,
От которой хотелось кричать, –
Всё в знакомом припеве забылось.
Чтобы новой надежде звучать.

 

Здесь не бойся ни в чём повториться -
Как рассвет в опадающей мгле,
Как весной повторяется птица,
Всё к одной возвращаясь ветле.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Что меня сегодня разбудило?
Взглядом ли, касаньем ли смутило,
Словно тронул кто-то одеяло? –
Никого здесь нет и не бывало!

 

Пенье ли детдомовского хора?
Голос тихий? Ветра колыханье?
Но прошу я душу, чтоб не скоро

Возвратила ровное дыханье.

 

1979

 

 

 

Тёплая грядка

 

Когда и твой истлеет отчий дом,
И, помолясь, ты сам его дорушишь,
Уж слишком долго не броди кругом –
Хоть чем займи томящуюся душу.
Допустим, сделай медленную грядку.
Хитро названье? Значит, по порядку.
Прямоугольник с вынутой землёй,
С тысячелетним слоем плодородным
Прикрой трухой древесной и золой,
И мусором, сюда лишь и пригодным.
А сверху землю вынутую сыпь
И – в баньку, чтоб не выступила сыпь.
И будет грядка медленно гореть
Лет десять, и не надо удобренья
На все года глубинного горенья,
Так ты отсюда пользу двинешь впредь.
А в пору помидора-огурца
В тени от грядки, в благости укрома,
Пригубь за маму сладкого винца
И жгучей самогонки – за отца.

 

И за тепло родительского дома…

2002

 

 

 

За 101-м километром

 

Я не верил в возвращенье к пожням.
Крутанул меня судьбины ветр –
За неверье повеленьем Божьим
Сдунул за 101-й километр.

 

Здесь Иван-Макар телят гоняет,
А они пекут ему блины,
Здесь отвратной жизнью не воняет.
Веришь? Всё – иное, все – ины.

 

Здравствуй, край озёрный, каменистый,
Можжевельник, ветер и зола!
Я в земле купаюсь материнской,
Я не добавляю миру зла.

 

Зло хвостом играет за оградой,
Я туда не больно-то гляжу.
Всё хожу, – соседи скажут, – радый.
Радый до нелепого хожу.

 

По земле и в кратких снах скучаю,
Выбегаю к пашням и лесам.
Так вот тело к праху приучаю,
Приучаю душу к небесам.

 

Пусть легко им будет разделиться,
Без прощанья лишнего – навек,
Пусть легко им будет расселиться

Вдоль небесных и подземных рек.

 

2000

 

 

 

Нанэ

 

Покров – цыганская столица!
Вильнула бедрами девица:

– На рынке молоко нанэ?

– Нанэ? – Сейчас бы в пляс пуститься:
Я – в материнской стороне.

Я вспомнил! Всё опять при мне.

 

  Эй, не ходи, зазноба, к рынку,
Пярун спали его огнем!

Я день и ночь вот здесь – пень пнём, –
Старик протягивает крынку.

 

Деревня бабушки – Перново
(Перуново – наверно, «у»
В сосновую упало мглу).
А я – в столице детства снова!

 

Сижу – баронствую, паную
В закусочной, не чуя лет.
(В Москве я хлопнул стременную
И закурганную – вослед.)
И хмель прародины – во мне.
Перуна помнят! Или снится?
Покров – цыганская столица.
К прохожим в милой стороне
Уж тянет с речью обратиться:

– Поверьте, взрослые и дети,
Лишь здесь увидел я вполне,

Где можжевельник, сосны, ветер, –
На том да и на этом свете
Нет-нет – ещё не всё нанэ!

 

2000

 

 

 

*  *  *

 

– Слышишь: коса косит? –
показал Юрий Кузнецов на
часы. – Напиши об этом.

 

На моей стене часы
Тикают с присвистом.
Звук у них – как мах косы
На лугу росистом.

 

Когда жизнь придёт к концу,
Окунусь я в пущу,

Уподоблюсь кузнецу,
В зленем злаке сущу.

 

В зленем злаке сущу,
О траве поющу,
Не овну, не козлищу –
Господу стрекочущу.

 

К вам я съеду с колеи
Дни забыть чумные,
Колокольчики мои,
Цветики степные.

 

А сверкнёт удар косы
По коленкам острым –
Я уйду путём росы
На небесный остров.

 

2000

 

 

 

Я – от мира сего

 

 

*  *  *

 

«Пиши о главном», – говорят.
Пишу о главном.
Пишу который год подряд
О снеге плавном.

О желтых окнах наших сёл,
О следе санном,
Считая так, что это всё –
О самом-самом.

Пишу о близких, дорогих
Вечерней темью,
Не почитая судьбы их
За мелкотемье.

Иду тропинкою своей
По всей планете.
И где больней, там и главней
Всего на свете.

 

1976

 

 

 


*  *  *

 

Я ушёл, когда, не сосчитаю,
И почти не веруя в успех,
В мир хрустящих словосочетаний,
Незнакомых, словно первый снег.

Милость меня ждет или немилость?
Постучусь с тетрадкой на весу.
– Хоть, – скажу, – и мало накопилось.
Я один уже с трудом несу.

 

1975

 

 

 

*  *  *


Снова снится мне равнина,
Чёрный бор и талый снег.
Видно, что-то обронила
Там душа моя навек.

Я не знаю точный адрес,
Мне оттуда нет вестей,
Но, наверно, и состарясь,
Я увижу на кресте

Колокольни отзвучавшей
Гроздь растрёпанных ворон
И как сумерки из чащи
С четырёх ползут сторон.

Может, это вид дорожный,
Поразивший всех сильней,
Или это лик тревожный
Прежней родины моей?

 

1977

 

 

 

*  *  *

 

Не топчите мухоморы

За неделю до пороши,

Потому что мухоморы

Носят платьица в горошек.

Так отчаянно краснеют,
Пережив грибное царство,
Говорят, что мухоморов
Мухи белые боятся.

В листопадную усталость,
В обложной косой дождище
Это все, что нам осталось,
Тем, кто в чащах лето ищет.

 

1976

 

 

 

*  *  *

Каждый год съезжают понемножку,
Кто в район, а кто и к Иртышам,
Но жива последняя гармошка,
Деревеньки крохотной душа.

Ей нельзя умолкнуть ни на вечер,
Потому что без её ладов
Вмиг оледенит глухая млечность
Малых ребятишек да дедов.

Люди с немотою не согласны –
Надо, чтоб напомнил кто-нибудь,
Что, мол, светит месяц, светит ясный,
И не всем сюда заказан путь.

Только гармонист переменился –
Просветлён, как облачный пастух.
Что-то он в околицу влюбился,
В поездов далекий перестук.

Что-то он про ПТУ с вечёркой,
Что-то про культуру и кино.
Разузнали – связано с девчонкой,
Но теперь, конечно, всё равно.

И его, вздыхая, понимают,
И с утра, когда цветёт заря,
Из колодцев вёдра вынимают –
Словно поднимают якоря.

 

1976


 

 

 

*  *  *

Здравствуйте, белые мухи,
Вы наполняете воздух!
Здравствуйте, белые слухи
О недалёких морозах.

Всё к торжеству готово,
И под возню сорочью
Мир народился снова,
Только уже в сорочке.

Набело жить не в силах,
Но опускаю ворот,
Но я дышу, Россия,
Белым твоим простором.

 

1977

 

 

 

*  *  *


Семя одуванчика спустилось,
Парашют оставив на виду,
И чужая сельдь отнерестилась
В хмуром стратегическом порту.

Ничего не зная о границах,

Растворяясь в пасмурной дали,
Улетают на зимовку птицы:
Ниже – гуси, выше – журавли.

Но однажды в этом перелеске
В землю лось рога воткнул навек -
Здесь его по вздохам и по треску
С человеком спутал человек.

 

1977


 

 

 


День Победы

Просверлен майскими жуками,
Весенний вечер так пахуч!
Сижу на горке с мужиками,
Слежу за ходом низких туч.

Добыли лаской и нажимом,
Что жёнки прятали в чулке,
И вот походит каждый живо
На Стеньку Разина в челне.

Трепещут листья и побеги,
Собаки лают на селе,
Сегодня можно – День Победы,
Кто весел – тот навеселе.

Но трезво-трезво, близко-близко
В тумане, словно на весу,
Далекий лучик обелиска
У всех, как искорка в глазу.

И на мосту, в коровьей свите,
В тревожных гаснущих лучах,
Бычок совхозный, как Юпитер,
Несёт Европу на плечах.

 

1977

 

 


*  *  *

Стадо припозднилось и устало:
Грудилось, дышало нелегко
И дорогой молоко роняло,
Видное в потемках далеко.

Что-то рано сумерки упали,
Свежестью пахнуло, и тогда
Возле самых ферм его догнали

Тучные небесные стада.

Пыль свернулась в серые комочки.
Скоро полегчали облака,
И стояли в каждом закуточке
Запахи дождя и молока.

И текли над полем испаренья
Млечною невидимой рекой.
...Если б не имел я слух и зренье –
Родина б запомнилось такой.

 

1977


 

 

 

*  *  *


 

Холодают ночи, холодают!
Выйду и антоновку сорву.
Яблоки с мороза опадают
В жухлую осеннюю траву.

Опадают, с ветками прощаясь,
Бьют с размаху о земную грудь.
Не прося у осени пощады,
Упаду и я когда-нибудь.

Упаду и я, и мне приснится
Журавлиный клин в родном краю,
И шепну о родине я птицам:

«Берегите яблоньку мою!»

 

1977

 

 

 

*  *  *


Прощайте, Красных Шапочек года,
Теперь в лесу мы ходим без опаски.
Мы сами не заметили, когда
Произвели отстрел последней сказки.

Остались тайны злака и листа,
Боровика, тумана в чаще синей,
Но потеряли прежние места
Ознобную тревожащую силу.

Ушло зверьё неведомой тропой,
Оставив нам с надеждою и грустью
На память волчье лыко, зверобой,
Медвежье ухо, заячью капусту.

 

1976


 

 

 

*  *  *

Среди сгоревших перелесков
К полям приникли облака,
Иду и верую по-детски
В Алёнушку у омутка.

Она своё не отгрустила,
Бедой грозится темнота.
И к босым ножкам подступила
Густая чёрная вода.

Её спасти я не умею,
Большой и сильный – не могу,
И гаснет день, и лес немеет,
И снегом пахнет на лугу.

А может, я ей и не нужен -
Пора такая: грусть да грязь,
Вся Русь Алёнушкою тужит,
В купель небесную глядясь.

 

1974

 

 


Забор

Наберу калёных гвоздиков,
С молотком пойду похаживать,
Из сухих жердинок-хвостиков
Нынче мне забор налаживать.

На проталинных залысинах
Слеги новые протёсывать,
Чтобы гребнем он завысился
Ветры буйные расчёсывать.

Чтобы лоси, звери рыжие,
Что несут рога точёные,
От моих пугливых вишенок
Повернули, огорчённые.

Март похрустывает, ёжится,
То смеется он, то скалится,
Но уже под льдистой кожицей
Голубой огонь скитается.

В небесах открылись ставенки,
Солнце дали пораздвинуло,
На реке заторы стаяли,
И стена тумана сгинула.

Над заждавшимися пашнями
Колосится солнце спелое –
И забор тебе я, матушка,
Из одних калиток сделаю.

 

1973

 

 

 


*  *  *

Когда в каникулы домой
Вернулся в первый раз, –
Увидел ельник молодой
На вырубке у нас.

В один из сумасшедших дней
Заехал на чаёк –
Услышал – от реки моей
Остался ручеёк.

На третий – мне открыла дверь
Уже старухой мать,
И вот на родину теперь
Боюсь я приезжать.

 

1975

 

 

 

*  *  *

 

Соседи сходились как будто за делом,
Привычно ругали снега, холода,
И что-то давно позабытое пела
В твоём самоваре певунъя-вода.

А я все смотрел и смотрел за окошко:
Поддакивал, спорил и думал о том –
Вот все разойдёмся, а ты остаёшься
На тысячу вьюг с самоваром вдвоем.

На тысячу вьюг со своею кручиной,
С никем не разделенной давней бедой,
Которую годы напрасно лечили
Живою и мёртвой своею водой.

Хоть знаешь сама, что не будет веселья,
И сын не приедет – он в дальнем краю,
Но всё же с лопатой всегда к воскресенью
Ты выйдешь расчистить тропинку свою.

Так пусть же узоров таких понавесят
На радость тебе добряки декабри!
И эту вот зорьку, что виснет над лесом,
По каплям на грудках несут снегири.

...Остыл самовар, проводи до порога,
А я расскажу тебе в скором письме,
Как в нашем лесу проболталась сорока
О нынешней ясной и ранней весне.

 

1973


 

 

 

Поминки

Опершись о сугроб нерушимый,
На несчастной, на поздней заре,
Весь в багровой крови петушиной
С топором я стою на дворе.

А поминки – уже не поминки,
Впору хоть гармониста будить.
Только в этом они не повинны –
Смертных смертью нельзя удивить.

Не шумлю. Я их так понимаю,
Наших всех в позабытом краю!
Я стою и один поминаю
Невезучую мамку мою.

Как стирала, готовила ужин,
Как мелькала в машинке игла,
Как она в эту редкую стужу
Молодых петухов берегла.

 

1976

 

 


Прялка

 

В глухом краю не помнят

Давно такой погоды:
Метель лизала крышу,
Царапалась в окно.
В печи пылала прялка
Затейливой работы,
Рассохшаяся прялка,
Негодная давно.

В пыли и в паутине,
Узорный круг расколот,
Её когда-то грело
Тепло девичьих рук,
Но что я мог поделать –
Стоял собачий холод,
И не было ни щепки
На десять вёрст вокруг.

То так, то этак сложит
Серебряные губы
Метель и – свищет, машет,
Вращает прах седой,
А я в тот день, в той сказке
Был молодой и глупый,
Ой, молодой и глупый,
Но больше – молодой.

И возвращались люди,
Усталые и злые.
И удивлялись люди –
Откуда здесь дрова?
Потом к огню садились,
От холода немые.


Отогревать у печки
Улыбки и слова.

Усаживались тесно.
И каждый прялку видел
В горячей позолоте
Она жила пока –
И выпрядала нити,
Последние из нитей,
Те, что соединяют
Трубу и облака.

Метель уже скулила
Тоскливо и нестрашно, -
Один грустил о чем-то,
Ладони грел другой
В согретой и уютной
И всяко повидавшей
Заброшенной избушке
В степи вечеровой.

 

1970

 

 

 

*  *  *

 

Только снегу сердце радо,
Холоду ночей –
Не ходи, весна, не надо,
Не буди грачей.

...Первый снег сегодня выпал,
Светел и лучист,
Батя как чуть-чуть подвыпил –
Весел и речист.

Он лошадку поджидает,
Сел, кричит: «Гони-и!»
Говорили – доживает
По-чудному дни.

Он умрёт под птичьи свисты,
Упадёт листом

В васильковом, в ненавистном,
В шестьдесят шестом.

 

1974

 

 

 


*  *  *

 

Не пили, не кричали
В их комнате пустой,
На свадьбе их печальной,
На свадьбе непростой.

Она почти старуха,
Ему за шестьдесят –
Они нашли друг друга
И рядышком сидят.

Ночник я свой задую,
Но не смогу я спать:
Им свадьбу золотую
По возрасту б играть.

На холоде предзимнем,
Не помня ни о ком,
Сидят, как под незримым
Хрустальным колпаком.

Осуждены иными...
И все-таки не зря
Вот так горит пред ними
Вечерняя заря.

 

А от неё так жарко
Горит роса в траве!
И золота не жалко
Ни звёздам, ни листве.

 

1974


 

 

*  *  *


Парк насажен, лифт налажен,
Дед смущён, но ликом важен.
Внучка деда привезла,
На девятый вознесла.

По ночам вставал – не спится,
Письма длинные писал.
Словно раненая птица,
Над балконом нависал.

 

Думал – что теперь в деревне,
Живы ль, нет его друзья?
И что старые деревья
Пересаживать нельзя.

 

1974


 

 

 

Радуга

Здравствуй, радуга, как ты сумела понять
Все земные цвета и над грязью поднять?!
Встать на время связующим звонким мостом
Между пашнями и высоты торжеством!

 

Между высью небесной и ширью земной...
А всего-то и было, что дождик грибной!

 

1973

 

 


*  *  *

 

На карте Союза она не нужна,
Речонка Таруса – два локтя до дна.

Однако у вётел, в осколках зари,
Довольно охотно берут пескари.

А белые плети тропинок над ней!
А тени живые от вётел на дне!

 

И эту вот радость, и свет, и судьбу
Хотели в бетонную спрятать трубу!

 

1973


 

 

 


*  *  *

 

В пятидесятых рождены,
Войны не знали мы, и всё же
Я понимаю: все мы тоже
Вернувшиеся с той войны.

Летела пуля, знала дело,
Летела тридцать лет назад
Вот в этот день, вот в это тело,
Вот в это солнце, в этот сад.

 

С отцом я вместе выполз, выжил,
А то в каких бы жил мирах,
Когда бы снайпер папу выждал
В чехословацких клеверах?!

 

1974

 

 

 

*  *  *


Тихо кружится звездная сфера,
Светит млечная пыль на сосне.
«Разворачивай пушку, холера!» –
Это папа воюет во сне.

На земле, под разрывами шаткой,
Обругав по-российски ребят,
Он в последнюю сорокапятку
Досылает последний снаряд.

 

На полу мои ноги босые –
Вот бы мне в этот сон, в этот бой!
Вдруг сегодня отец не осилит,
Не вернётся оттуда живой?!

 

1974

 

 

 

*  *  *

 

Перевозчик, мальчик древний,
Славно ль в жизни погулял?
Смычку города с деревней
Сорок лет осуществлял.
Ты на трубы заводские
Правил лодку – вёз туда
Сало, дыни золотые
И молодок – хоть куда!
Вёз обратно их с платками,
Всё с товаром дорогим,
Брал за службу пятаками,
А когда и чем другим.
Стал ты старый и недужный,
А закон у пользы прост:
Вот и встал он, очень нужный,
Очень скучный, важный мост.
Он доставит вас с поклажей
В город и наоборот,
А вот сказку не расскажет
И вот песню не споёт.
Я припомню все, что было,
Погрущу издалека –
На бугре твоя могила,
Под бугром твоя река.
Долетают с тёплым ветром
Плеск волны, осины дрожь.
...То не ты ли в лодке светлой
Тихо по небу плывёшь?

 

1976

 

 


*  *  *

 

Ты, земля, вот так меня держала,
Как младенца, около лица,
Но зачем ты вдруг подорожала
Сразу и на мать, и на отца?

Я ли не задуман был счастливым?
Или хочешь, чтоб любил сильней
В этом небе гулко-сиротливом
Всех твоих бездомных журавлей?

Или поняла свою промашку
И подаришь в свой весенний срок
Вместо мамы – белую ромашку,
Вместо папы – синий василёк?

...Не подумай так, что мы в раздоре,
И за слабость ты меня прости,
Потому – и в радости и в горе
Слаще нет припасть к твоей груди.

 

1975

 

 

 


*  *  *


 

Вдруг ослепит на повороте
Ненастный льдистый свет небес,
Как много странного в природе.
Как смотрит в душу этот лес!

И снега нет, но есть творожный
Тревожный запах юных зим,
Над колеей моей дорожной
Скользит он, хрупок и незрим.

И ветру с торопливой речью
Вдруг удаётся донести
Печаль почти что человечью,
Своё какое-то «прости».

И как бывало не однажды,
Когда родна земле тоска,
Я все ищу, ищу в пейзаже
Недостающего мазка.

 

С годами сердце не умнеет:
Смотрю, смотрю в простор полей,
Где, объясняя всё, темнеет
Фигурка матери моей.

 

1977

 

 

 

*  *  *

В самолёте скучно и прилично,
За окошком снежная крупа.
Ставим деловито и привычно
Десять километров на попа.

До больницы тоже десять было,
К маме шел, разбрызгивая грязь,
Где-то там, внизу, её могила
С голубыми далями слилась.

Пахнет чуждо краской или лаком,
Шорохи журналов и газет.
Вспомнил маму, захотелось плакать,
Но отвлёк внимание сосед.

Ахает тихонько и бормочет –
В первый раз летит наверняка,
Вроде как перевернуться хочет,
Чтоб вверху увидеть облака.

 

Может, вспомнил он себя босого,
Детство, деревенскую зарю.
Вертит шеей и бормочет снова.
...Вот сейчас я с ним заговорю.

 

1977


 

 

 


*  *  *

 

Голос чибиса жалобно-тонок,
И ему откликается сад.
Я подумал, что это котёнок,
И бегу на болото спасать.

Лет шести, исцарапанный, цепкий,
Излучая застенчивый свет,
Я принёс занемогшей соседке
Чудодейственный липовый цвет.

И сестрёнке сквозь галочьи крики,
Через хлипкую гать и жнивьё
Притащил я стакан земляники
В день рождения бедный её.


А потом были к сердцу оббиты

Все пороги, и ночью слепой

Собираются чьи-то обиды

У крыльца молчаливой толпой.

 

Помню мамы прозрачную руку,

На лице неземную печать

И мою запоздалую муку,

О которой уместней молчать.

 

Это было, и здесь, в настоящем

Не спасут ни дела, ни слова,

И поэтому чаще и чаще

На ладонях моя голова.

 

…Вы судьбы бестолковую повесть,

Где в страницах мятеж и раздор,

Прочитаете, Память и Совесть,
И объявите свой приговор.

 

...Встать! Идут мои судьи бесшумно,
Пусть меня не оставят в беде
Земляники стакан, тетя Шура
И котёнок в болотной воде.

 

1976

 


 

 

*  *  *


Если жаждой сведёт тебе губы –
Вдруг покажется, чащей храним,
Родничок, опоясанный срубом,
И берестяный ковшик над ним.

Пробираясь по кладям над бродом,
Умиляться не вздумаешь ты -
Это делалось нашим народом
Неприметно и без суеты.

То добра незаметные корни,
А не стебли, что празднично прут,
Иногда он как будто укор мне,
Бескорыстный застенчивый труд.

 

...Режу ковшик руками моими,
Невеликий – хотя б на глоток,
Не трудясь обозначивать имя,
Чтобы он прохудиться не мог.

 

1975

 

 

 

*  *  *

Не спится что-то, смерклось в поле,
Луна восходит на престол.
Открыл окно – и ветер воли
Крылатых сыплет мне на стол.

И, запоздавших подбирая,
Маня на свет, как мотыльков,
Ползёт куда-то в область рая

Автобус горсткой угольков.

И надо б спать – оно умнее, –
Хожу, пою, курю, свищу,
И ничего я не умею,
Но я нисколько не грущу.

 

Наверно, ждёт меня удача,
И что-то вдруг произойдёт,
И всю судьбу переиначу,
Как только солнышко взойдёт.


 


1975

 

 


*  *  *


 


Нине

 

Пойдём, сестра, борами спелыми,
Дышать прохладою земной.
Приснилась мне корзина с белыми,
И хорошо, что не зимой.

Они во мгле белели слитками
И пахли чащей и дождём:
Смолой, хвоинками, улитками
И берестой. Сестра, пойдем!

Где боль была – удаче вырасти.
Я в это верю, а пока
Там чудеса растут от сырости
И ждут ножа и кузовка.

Мы их домой доставим в целости,
Пусть будут нам в избе светить
Непересмотренные ценности,
Единственные, может быть.

Душа, теперь переболевшая,
Так поняла, что ей нужны
Сосняк, тропа повечеревшая
И милосердье тишины.

 

Пошли, мы родиной не бедные, –
Через мосток и по бугру.
...Уткну лицо в корзину с белыми
И с ними жизнь переберу.

 

1975

 

 

 

*  *  *


Село, село, светлы твои дома,

Пустеющие, словно закрома

К весенним дням. Ты скольких, перевозчик,

Увёз туда, где трубы в небеса

Вонзились, как железные леса,

Где странен заплутавшей птицы росчерк?

И расскажи мне, скольких ты назад

Вернул туда, где одичалый сад,

Где с каждой ночью всё тревожней грозы?

Старик молчит и достает «Прибой»,

Сидим и тихо курим под горой,

И слушаем другие с ним вопросы:

«Скажи мне, мама, это что – овёс?»

Но дама затрудняется с ответом...

Снеси, сынок, сей каверзный вопрос

Глухому старику на перевоз

Иль местным любознательным поэтам.

 

1977

 

 

 


Половодье

 

Было дело: меня,

Молодого, задорного, резвого.

Ночью вербной, сырой

От села половодьем отрезало.

И сказал я себе

Под пальбой ледоходною, пушечной:

Успокойся, ночуй –

Не добраться до церкви игрушечной.

Так бы всё ничего.

Но задумчиво, пристально, горестно

Край померкший смотрел на меня,

Человека из поезда.

Ты зачем же, село,

Не пускаешь к порогу заветному?

Без тебя мне везло,

Но вернулся к тебе, незаметному.

Я вернулся к тебе,

Я не предал тебя даже в помыслах, –

Мир ходил поглядеть –

И притопал с отхожего промысла.

Здесь я корни такие пустил.

Что прочнее не видели.

Эти корни в земле,

Это были когда-то родители.

Это мой там стоит

Поджидающий дом у пригорочка,

Там, где юность и детство

Шумят, как берёзка и елочка.

Сзади город, он дорог мне людом,

Вокзалами, кранами,

Он меня не сманил к себе

Славой, деньгой, ресторанами.

Отделён от него –

Хоть и цепкими держит поводьями –

Всеми-всеми твоими

В тревожных ночах половодьями.

 

...Так сидел и курил,
Обсыхал у какой-то колодины,
Сапоги утопил и нашёл
Ощущение Родины.

 

1976

 

 

 


*  *  *


 

Не отпустили за границу –
Печати важной не достал. –
Кричат беспаспортные птицы,
Почуяв близкий ледостав.

Теперь с попутною подводой

Туда, где ясени парят.

(И с обязательной заботой:

Мол, нашим да в калашный ряд.,.)

А я дивлюсь, как облетело
И побелело к ноябрю,
А я смеюсь – не в этом дело!
И за подвоз благодарю.

Вот нащеплю ножом лучину,
Откочевавших вспомню птиц
И брошу в печь мою кручину
По толкотне чужих столиц.

 

И прогуляюсь к черноталу
Тропинкой звонкой от крыльца.
...Которой мне всегда хватало,
Которой хватит до конца.

 

1976


 

 

*  *  *

 

По равнине – зябкие огни,
Что скрывают, дальние, они?
Костерок тургеневский вдали,
Катерок, уснувший на мели?
Или там простой фонарный столб?
Ну а вдруг – в избе накрытый стол,
Где за поздним ужином семья,
И посередине это я!
Нет, один я в дверь мою войду,
По глазам ладонью проведу.
Кулаки на стол не разложу,
А лучиной печку разожгу,
Чтобы стать еще одним огнём –
Пусть гадает кто-нибудь о нём!

 

1975

 


 

 


Белые Колодези

 

«Деревня Белые Колодези», –
Расслышал я едва-едва,
И аж зажмурился – кололись так
Те светоносные слова.

Вокруг в ветрах и водах маялся,
Как и везде, гнилой апрель,
Вдали поскрипывал и кланялся
Колодец типа журавель.

И тут взгрустнулось мне – за тем ли я
Сошёл? – Не видно ничего.
Деревня с именем затейливым,
Ты не стесняешься его?!

 

Она стояла, предрассветная,
Бралась, зевая, за дела
И, затаив своё, заветное,
Большого солнышка ждала.

Ну а оно, ещё неспелое,
Таилось где-то далеко,
Но через хмурь в колодцы белые
С небес стекало молоко.


Туман над полем космы свешивал,
Потел смолой медовый сруб,
И ввысь текли такие снежные
Дымы из всех колодцев-труб.

Спасибо, предок мой удачливый,
За эти знобкие слова,

За то, что день переиначил ты,

И стала музыка права.

Да, это имя – настоящее,
И за твоей водой живой
Позволь спускать ведро просящее,
Земля, в Колодезь Белый твой.

 

Ведь он, Колодезь слов немереный,
Такой, что холодно в висках...
А я нести их буду бережно,
Ни капельки не расплескав.

 

1974


 

 



*  *  *

 

Покормите птиц зимой –
Всю крылатую Россию,
Жадных, славных, желтых, синих
Чечевицей, коноплёй.

Покормите их за то,
Что не за харчи остались,
Что над белым распластались
Яркой россыпью цветов.

Не забудьте вешних птиц,
Покаянных эмигрантов,
Пусть за то, что мы им рады,
За сиянье наших лиц.

 

За погоду на дворе,
За весенний воздух гулкий,
За скворечник на заре –
Музыкальную шкатулку.

 

1974


 

 

*  *  *

 

Владиславу Бахревскому

 

Умер дед без болезней и муки,
Помню, тёплые лили дожди.
В первый раз успокоились руки
И уютно легли на груди.

Умер так незаметно и просто,
И лежал так от смерти далёк –
Словно выправил новую косу,
Или поле вспахал и прилёг.

Постояв на кладбищенской сыри,
Помянуть потянулись мы в дом.
Ничего не нарушилось в мире,
Всё проходит своим чередом.

В окна смотрит такое же лето,
Так же тёпел ромашковый снег,
Незаметно прошёл для планеты
Небольшой человеческий век.

Просто липа в саду б не шумела,
В ней не слышались птиц голоса,

Да без деда война бы гремела,
Может, лишних каких полчаса.

 

Не стояли б хорошие внуки
На пороге большого пути...
Умер дед без болезней и муки,
Помню, тёплые лили дожди.

 

1969


 

 

 

*  *  *

 


Где свет сиял мертво,
Читали и скучали,
Запел мужик – в метро! –
От счастья ль, от печали?

Он права не просил
На самовыраженье,
Но пел, не голосил.
Хоть было искушенье.

Москву не удивишь,
И он, не удивляя,
Пел, как шумит камыш,
Мчит тройка почтовая.

Он пел, облокотись
На чемодан фанерный...
Вот вздернула, косясь,
Гражданка профиль нервный,

 

А ей бы потерпеть,
Пусть он ей как заплата...
Табличек нет «не петь»,
Табличек нет «не плакать».

 

1975

 

 

 

Старый и малый


 


Это бывает часто:
Старый и малый дружат.
Что их соединяет?
Вижу, они с утра
До ночи неразлучны.
Малому старый нужен:
Он как залог – округа
Так же добра и мудра.

Старого годы горбят,
Хочет или не хочет,
Мир его словно вылинял
И продолжает линять.
Старому малый нужен
Как голубой звоночек,
Вечно напоминающий:
Миру не умирать.

Ноги у них обоих
Слабы и непослушны,
Глаза у них у обоих
Выцветшей синевы.
Детство и старость дружат,
Им не бывает скучно
В гостях у шмелей сердитых.
Ласточек и травы.

 

Дома опять уборка,
Дома их ждут не очень.
За руки взявшись, уходят
В поле смотреть сенцо.


...Движется в древних липах,
По юному клеверочку
Великой цепочки жизни
Несомкнутое кольцо.

 

1968

 

 


*  *  *

 

Вся родня с пчелой была в союзе.
В эту цветом щедрую весну
Обучи и ты меня, дедуся,
Древнему, как сказка, ремеслу.

Я хочу гудящий рыжий ветер
Выпускать движением руки,
Чутким музыкантом на рассвете
Звонкие настраивать летки.

Там, за речкой, таволга клубится,
Там, на взгорьях, вянет резеда –
Ты не станешь на меня сердиться,
Я шалить не буду никогда.

Буду слушать я твои советы,
Понимать с полслова и без слов,
Я с тобой узнаю тайны лета,
Разговоры ветра и цветов.

Козни молочая и осота,

Грусть кипрея, думы василька,
Вместе мы с тобой порежем соты
В чашку из сухого липняка.

 

Вьюга, а у нас запахнет Русью –
Знойною, полуденной, лесной...
Так скорей открой ты мне, дедуся,
Древнее, как сказка, ремесло.

 

1969


 

 

 

*  *  *

 

Вот и снова тебя победили
Поезда. Ты проснулся, ничей,
Оттого, что тебя разбудили
Отсыревшие крики грачей.

Три часа до рассвета осталось,
Ты промок и продрог до костей:
И старуха пустить отказалась,
И гостинице не до гостей.

И когда ещё сон подберется
К той скамейке твоей на углу!
Так натягивай до подбородка
На себя августовскую мглу.

Ничего, ещё можно скитаться,
На пустых полустанках сходить,
Незнакомым местам улыбаться,
Кепкой воду из озера пить.

 

Думать: все ещё только в начале,
Можно жизнь, как и надо, прожить, -
Пусть не с теми – с другими грачами
Дом построить и песню сложить.

 

1975

 

 


Из письма в институт

За окном просёлок хмурый
Да кротами взрытый луг,
Я – полпред литературы
На пятнадцать вёрст вокруг.

Много теми, много лесу,
Все трудней приходят дни,
А в дипломе что там весу –
Только корочки одни!

 

И девчонка (вы учтите),
Лишь под вечер свет включу:
«Выходи, – кричит, – учитель,
Целоваться научу!»

 

1973


 


 


*  * *

 

Пусть придёт потоп
Или смертный вихрь,
Пусть сама потом
Ты забудешь их –

Не на трёх китах,
Не на трёх слонах,
Мир стоит на трёх
На твоих словах.

Тихо спела дверь,
Ты ушла к утру –
Знаю, что теперь

Нищим не умру.

Я слезами твердь
Больше не кроплю,
Не страшна мне смерть,
Если я люблю.

 

Тверди нет прочней
Под моей судьбой,
Чем среди ночей
Слабый голос твой.

 

1974

 

 

 

*  *  *

Вспомню я, вспомню далёкое, хрупкое:
Непогодь, сани, солому дворов.
Кроет зима то дождями, то крупкою
Шесть кубометров учительских дров.

Снятся болельщики полю футбольному,
Снятся кувшинки замерзшей реке,
Ходит техничка по дворику школьному
С даром Валдая в озябшей руке.

Дальше – привычное дело артельное:
Падают кляксы и крошится мел,
Тянется в форточку небо кудельное.
Я восхищаться тогда не умел.

Просто под этой ненастной понёвою
Многого я у судьбы не просил,
Были мне счастьем стволы окунёвые
Пахнущим тающим снегом осин.

 

Трудно вбивали в нас чувство прекрасного,
Только само прорастало оно
Даром Валдая ли, строчкой Некрасова,
Низким ли небом – не всё ли равно.

 

1983


 

 

 

Сельская учительница


В магазине тюль давали
И стиральный порошок,
С дисциплиной и с дровами
Тоже, в общем, хорошо.

Дремлют убранные грядки,
В чистой комнатке уют.

 

А чумазые тетрадки
Замуж выйти не дают.

 

1983

 

 

 

*  *  *

Оттаяли зимние тайны,
Нездешние, лунные сны,
Брожу одинокий, случайный
Среди откровений весны.

Шатаюсь, нечаянно грешен,
Шатаюсь, отчаянно рад

За заячий каждый орешек,
Оброненный зиму назад.

За этот кусток краснотала,
За летнюю нашу тропу,
Которая нас ожидала
В невечном хрустальном гробу.

Я верил, что так и бывает,
Я верил, что это не смерть,

Что все нам весной возвращает
Холодная белая твердь.

 

И там, где у просеки зыбко
Тумана висит кисея,
Сияет подснежник – улыбка
Оттаявшая твоя.

 

1973


 

 

 

*  *  *

 

Алине

 

Выходи за меня, прогони горе-горюшко,
Пусть житье моё не калачи.
Выходи, два полена не гаснут и в полюшке,
А одно не горит и в печи.

Вместе счастью аукнем – оно и откликнется,
На два голоса всё же звончей.
Гости будут, а мать молодеть тихо примется,
Да и можно ли все перечесть.

 

Ты почти что моя, а – насмешками колешься
У насмешниц-подруг в поводу.
Два кольца не кольчуга, но все-таки кое-что;
Выходи за меня, на моих дней орду.

 

1974

 

 

 

*  *  *

Вырастет сынок в лесной глуши
И попросит: – Сказку расскажи! –
И примолкнет на руке отцовой,
Нос в плечо уткнёт – и ни гу-гу.
...Расскажу про девятивенцовый
Домик, подраставший на лугу.
А ещё про ежика с ежихой,
Воровавших листья у окна
В час, когда тишайшей сторожихой
В чёрных липах прячется луна.
О холмах предутренней побелки,
О синичьей песенке в саду,
И о бабке с дедом, и о белке
С яблоком заржавленным во рту.
И о снах обшарпанных салазок.
Долгих снах из снеговой пыльцы...
Сказки были, много было сказок,
Но у всех печальные концы.
Потому, конечно, я примолкну
И, вздохнув чуток, наверняка
Расскажу про зайца и про волка
Или про Ивана-дурака.

 

1977


 

 

 

*  *  *

 

Этот город твой, навеки твой,
Твой там белый дождь на мостовой,
Продавец газет, забор, собор,
Поездов полночный разговор.

Ни шуметь нельзя здесь, ни сорить,
Можно только жадно закурить
И уехать в длинные года,
В прочие, чужие, города.

 

1974

 

 

 

*  *  *

Время лечит? Время, не лечи!
Что со мною будет, с исцелённым?
Позабуду горя плеск солёный
И обиды жаркие лучи.

Нет, уж пусть останется как горб,
Пусть со мною днюет и ночует,
И само терзает и врачует
Прошлое, которым нищ и горд.

 

1973


 

 


*  *  *


Друг мой то же, что все, говорил,
Друг мой старое зелье варил:
Все забудется наверняка,
Перемелется – будет мука.

Только стань осторожным, умелым,
Пусть не душу – так быт изменя.
...Перепачкал я волосы белым,
Видно, мельник плохой из меня.

 

1977

 

 

 

*  *  *


Нам нечего сказать друг другу,
Приехал друг – и мы молчим,
И время, сжатое упруго,
Пружинит между мной и ним.

Не вышло с детством разговора,
Прощай, пои своих коней!
Года смятенья и раздора
Теперь мне ближе и больней.

Ты не обидишься, я знаю,
Ведь там, на светлом берегу,
Не разберёшь ты, чем я занят,
А я припомнить не могу,

Когда мы потерялись оба,
С кем ты рыбачишь и пасёшь?
Но в миг отчаянья и злобы
Ещё не раз меня спасёшь.

 

1976


 

 

 

*  *  *


 


Чумаза, обтрёпана и весела,
Рассыпалась рота у края села.

Автобусов ждут и негромко поют
Шестнадцать убитых в недавнем бою.

Сидят, обметая ромашковый сор,
И съёмкой доволен седой режиссер.

Даст Бог, отразит, словно тучу в пруду,
Большое искусство большую беду.

На улице пусто, от пыли бело –
Живет сенокосом степное село.

В избу постучался, плечист и усат,
Актер, а сейчас – по работе – солдат.

 

И вышла старуха и села без сил,
Когда он устало воды попросил.

 

1977

 

 

 

*  *  *


Кого-то локтём саданули,
Кого-то корзиной пригнули,
А кто-то орал просто так.
И был я почти что с приветом
В предпраздничном поезде этом –
Мечтал о постели, чудак.
Была поговорка уместна –
И яблоко б тут не пролезло,
Но вот вместо яблока, вдруг,
Заранее взгляд притушивший,
Из тамбура выглянул нищий,
Рукой очертил себе круг.
Здоровье его распирало,
Он был подозрительный малый,
Притом нетипичный у нас,
И только рука из пластмассы,
Пытаясь разжалобить массы,
На свет появилась тотчас.
На парня не слишком-то взъелись:
Ни места, ни хлеба, ни зрелищ,
А тут – есть на что посмотреть.
Но дело его безнадёжно!
...Зачем же кругом осторожно
В карманах зазвякала медь.
И что же у публики пёстрой
Схохмить не нашлось ничего?
Наверно, за: «Братья и сёстры!»,
За: «Братья и сёстры» – его.

 

1975


 

 

 

*  *  *

 

В крупноблочном этаж уместил полдеревни,
Полдеревни глядит сверху вниз на деревья.

И приезжим не раз еще в жизни приснится,
Как у них под подошвами плавают птицы,

Привыкают с авоськой ходить за картошкой,
Отвыкают от Федьки слепого с гармошкой.

Ждут, как прежде, с утра о погоде вестей,
Забывают в «глазок» посмотреть на гостей.

А вчера о покосе приснился им сон,
Это, утром постриженный, вянул газон.

 

1977

 

 

 

Милые тени

 

 

 

Ночь поэзии

В глухую тьму, почти что дед,
Иду, не знам во что одет,
По доннику, пырею –
Стихами Космос грею.

 

И тихо, из небытия,
На рифмы сходятся друзья,
Что жили праздно, бражно,
Но ярко и отважно.

За них у губ держу внаклон
Тот утешительный плакон,
Что взял я у Лескова,
И Космос грею снова.

Для них мне кто-то удружил
И с детства в голову вложил
Компьютерную память –
Чтоб так их не оставить.

Пусть прозвучат, хотя б во мгле,
Пусть погуляют по земле
У донника, пырея,
У дольника, хорея.

А я ценю, почти что дед,
Что обживается тот свет,
И все пустынней этот,
И грусть глушу, держа внаклон

Тот утешительный плакон,
Хоть это и не метод.

 

2002

 

 

 

На смерть Юрия Кузнецова

 

1

 

На Отчизну тяжкая пала темь,
Прах и пепел, и стужа теперь в груди.
Вот вам, русские люди, и Юрьев день –
На четыре стороны можно идти.

Никуда не пойду я, тоской томим,
Потому что русской души оплот
Здесь остался, здесь, утверждённый им
Камень духа, кремень среди болот.

Кто поднимет выпавший светлый стяг,
Перельёт народу живую кровь?
Позвонки роняет его костяк,
Злоба дня ликует, скорбит любовь.

Иль небесной битве исхода нет?
Божьей рати надёжнее будет с ним?
Вот и призван Юрий, как Пересвет,
От речных излук, от земных равнин.

 


2

 

Есть выродки, а есть народ,
И выродков бывает больше.
Как хочется наоборот!
Да не сбывается – о Боже!

Поэт в гробу. Уже почат
День русской скорби и печали,
И дружно выродки молчат,
Как о живом они молчали.


Нет, он об этом не грустит,
Над ним, от горя изнывая,
О том, что жив он, шелестит
Густая поросль корневая.

И вижу я: есть что-то в ней
От светлых стрел в тугом колчане.
Поэта голос всё слышней,
И всё безумнее молчанье.

 

2004


Памяти Алексея Решетова

Еду-еду я к поэту,
О поэте фильм снимать*,
К Лёше Решетову еду –
Это надо понимать!

Лёша Решетов хороший,
Сведенье из первых рук,
Он душой своей продрогшей
Согревает всех вокруг.

И чтоб зябнул он не очень,
Чтоб забыл на час грустить,
В цветень, липень или сочень
Надо Лёшу навестить.

Духом скорбен, телом тонок,
Что ж, хвалить его – вотще!
Он Акакия потомок
Церетели! И вообще...

Он кровей грузинских, царских,
Только это пустяки, –

Малахитовые цацки
Его нежные стихи!

Там от горестно прожитой
Жизни с солью и тоской
Из протравленных прожилок
Лёг рисунок. Да какой!


Видно, рядом, свет не застя,
От призвания сутул,
Ему сам Данила-мастер
Главное перешепнул.

 

Еду-еду я к поэту,

О поэте фильм снимать,
К Леше Решетову еду, –
Это надо понимать!

Загляделись в заоконье,
Оборвали спор пустой
Стихотворец, вор в законе
И священник молодой.

Отвлекла и глаз, и ухо
Небывалая досель
Помонгольская разруха,
Лик истерзанных земель.

Поезд мелет без умолку:
Всех, мол, вас перевезу
Через реку. Всех: и волка,
И капусту, и козу.

Поезд едет с разговором,
А платформу встретит – в крик!
Вор Прокудиным Егором
Показался мне на миг.

Еду-еду я к поэту,
О поэте фильм снимать,
К Леше Решетову еду, –
Это надо понимать!


 

И звенит, как окаянный,

Ошалелый, чумовой
Подстаканник оловянный.
Бубенец поддужный мой.

 

1990

 

* Автор стихотворения принимал

участие в съёмках фильма

об А. Решетове.

 

 


Песня

Г. Касмьишну

Запахнет вечер мокрой глиной.
Темно в душе. Но потерпи –
Затянет песню друг старинный
О чёрном вороне в степи.

Взойдёт, глазами мглу покинет,
Не замечая никого,
И все стаканы опрокинет,
И вдруг добьётся своего.

Поставит песню над деревней
На два напрягшихся крыла,
И встрепенется отзвук древний,
И воспарит глухая мгла.

И жизнь дешёвкой обернется,
И вздорожает жизнь к концу,
Как будто с песней оборвётся.
И всё. И слёзы по лицу.

 

1980


 

 

 

*  *  *

 


Н. Старшинову


Я люблю твой изломанный почерк –
Разобрать его трудно сперва.
Научи погибать между строчек,
Воскрешающих веру в слова.

Вот опять ты кого-то спасаешь,
Телеграммы, как хлеб, раздаёшь,
И озябшие пальцы кусаешь,
И равнинные песни поёшь.

И воюешь с подругой-проформой –
Тенью самых лучистых идей.
Это станет когда-нибудь нормой
В общежитии новых людей.

Не оставь эту землю до срока,
Не погасни, как вечер в окне.
Я люблю тебя так одиноко,
От влюблённой толпы в стороне.

 

1986

 


 

*  *  *

 

А. Р.

 

Я мчался в пермские края
В вагоне из металла,
От соловья до соловья
Секунда пролетала.

 

Фабричный дым – секундный бред,
Я тёр виски, и властно
Болотных запахов букет
В моё окно врывался.

Стонала ночь, я тёр виски,
И длился на мгновенье
Тот промежуток – от тоски
И до благоговенья.

 

1999


 

 

 

Памяти Николая Глазкова

Неразлучны Глазков и апрель
В той поездке, смешной и хорошей,
И весенний Владимир оплечь
При усмешке своей скоморошьей.

Были родственны город и он,
И на Тракторном, в самом начале,
Я боялся за прочность колонн –
Так глазковские шутки встречали.

А когда не припомнил он строк –
В бороде, меж ладоней зажатой,
Как Хоттабыч, нашел волосок,
Дёрг! – и вновь чудеса продолжались.

И, мужицкой ухваткой хорош,
Был он – видел я – чем-то и в чем-то
Не на Воланда ликом похож,
А на мудрого русского чёрта.

Был в нём тихий застенчивый свет,
Та печать непритворного детства,
От которой и в семьдесят лет
В седину и в морщины не деться.

...Снова светится в Клязьме вода,
Снова вечное время струится.
Как на клязьминской круче, тогда,
Мне к живому бы вам обратиться.

Вы любили Сибирь и кино,
И застолья вам были по нраву, –
Крепко дружат стихи и вино –
Две похожих российских отравы.

Вы на славу потешили Русь,
Так немало сморозить смогли вы,
Что, припомнив, опять улыбнусь
На неправдашней вашей могиле.

 

1981

 


 

 

*  *  *

Памяти А. Передреева

Когда по солнышку, по кругу,
Стихи читали мы друг другу –
Сторонний зритель замечал:
Один закончит чтенье – дружно
Его похвалят. Это нужно,
Чтоб поскорее замолчал.
Всяк про себя своё бормочет,
Ища свой наповальный стих,
Дождется, встанет – и отмочит
В забавном обществе глухих.
...А лучший уплывает первым
По лапкам ёлочным во тьму,
И ход соперничества прерван,
Весь слух – молчавшему, ему.
Высказывайся, человече!
Не унывай, настал твой срок.

Пусть на минутку, не навечно,
Но молкнет глухариный ток.

 

1987

 

 


В зимней тайге

И. Жданову

Шёл человек, ходок неважный,
Он к людям выбраться хотел,
А той порою ветер влажный
Тайгу в тяжёлый лёд одел.

Под мышками ладони грея,
Он в рай забрался без ключей!
Да, грянул праздник, но скорее
Для сверхпресыщенных очей.

Угадывай попеременно
То, что ты видел на земле:
Вот храм,

А может, копны сена
Иль стекла битые в золе?

Лик милосердья ли, презренья –

На выбор всё тебе дано,

Лишь чуть изменишь

Угол зренья

Иль точку зренья – все равно.

Да, всё достойно изумленья,
Как тайный каменный цветок,
Где форм разъятье и сцепленье,
Мерцание и переток.

Но треск потряс глухие дали!
Копилась исподволь беда,
И – рушиться деревья стали
Под грузом инея и льда.


Моля, стеная и взывая
В твоих объятиях, зима,
Рвалась, дробилась плоть живая!
И человек сошел с ума.

Трясясь от множественных громов,

Тайге шептал он:

«Отпусти...»

Среди открытых переломов

Сырой березовой кости.

...Он всё же выбрался к жилищам,

И будем ли пенять ему,

Что в жизни

И в искусстве ищет

Тепла – по сердцу своему?

 

И говорит, волнуясь странно

И тыча в старые тома,

Что только это – безобманно!

И вряд ли он сошёл с ума.

 

1987

 

 

 

*  *  *

 

Ивану Слепнёву

Ресторан писательского клуба,
Витражами забрано окно.
Здесь читать стихи, конечно, глупо –
С этим здесь покончено давно.

Если в сердце детская обида
Иль иное горькое в груди,
Ты сюда, где делят рынки сбыта,
Отдыхать душой не приходи.

Бес там с их дремучими делами...

Но – Ивана вижу я в углу.

– Как ты, Ваня?

– Завтра еду к маме! –

Кулаком по скользкому столу!

Износил он три матросских робы,
Два номенклатурных пиджака.
Я люблю балбесов высшей пробы,
Я люблю Ивана-моряка.

Принимаю Ванино известье
С толикой сомнения теперь;
Ведь и год назад, на этом месте,
Ваня ехал к мачехе, под Тверь.

У него есть мачеха. Под Тверью.
Только, покидая пёстрый зал,
Год назад Иван ошибся дверью
И опять на палубу попал.

Он в пустой стакан глядит устало,
Гневно отметая мой вопрос, –


Нет, она его не посылала
Собирать подснежники в мороз.

Вздрогнул зал и встал немного косо,
Под ногами пол поплыл слегка,
То – под клубом выросли колёса
По желанью Вани-моряка.

Бес там с их дремучими делами,
С суетой бессмертной литвозни!
Не мешайте. Ваня едет к маме.
Он доедет к маме, чёрт возьми!

 

1990

 

 

 


Печальный археолог

 

 

 

*  *  *

 

Напомню: я – зимний Никола,
Полжизни стихи бормочу.
Толкаю судьбы своей коло,
По замяти коло качу.

 

Не шибко счастливое коло,
Да разве другое найти?
Ну вот и старайся, Никола,
Стихи бормочи и – кати!

 

1999

 

 

 

Здравый смысл

 

Мы пришли со слезами восторга,
Мы сломали замшелую дверь,
Мы с тобой обращались жестоко,
Но ошибку исправим теперь.

 

Ты забудь ожидания муки, –
И замок, и засов, и крючок,
Опирайся о верные руки,
Здравый Смысл,
Выходи, мужичок.

 

Посмотри, как у стен заточенья
Издыхают, тебе не простив,
Совы зоркие мёртвых учений,
Псы цепные тупых директив.

 

И теперь не хворай и не старься,

Будь к великой работе готов.

Но постой...

Как живым ты остался

Меж картофельных бледных ростков?!

 

– Правда,

Воздух подвала мне труден,
Но задолго до этого дня
То Шукшин,

   то Белов,

  то Распутин

Подышать выводили меня.

 

Да, мне сумрак безвременья

    вреден,

Но сломить меня вряд ли б смогли,

Ведь улыбчивый Мальцев Терентий
Мне показывал силу земли.

 

Мне отличные люди служили,
Не дрожа за свое житиё.
И на шее Абрамова жилы
Набухали во имя моё.

 

Я на Родине узником не был,
Потому что их строй не редел,
Потому что на них, а не в небо

Я с великой

надеждой

   глядел.

 

1988

 

 

 

Былое

 

Ей сказали: – Отхватила лишку
Той земли, где яблоневый сад.
Встрепенулась выцветшим умишком:

– Как же так?

– Так надо, – говорят.

 

Ой ты, Русь, родимая сторонка!

Твой простор, по-моему, не мал...

 

Не спасла старуху похоронка,
Сын погиб. А то б – отвоевал.

 

1987

 

 

 

*  *  *

 

Качну на родину качели,
Руками разведу туман.
Соцветья пижмы почернели,
Трясёт лохмотьями бурьян.

 

Златая опадь в чернотале
В глаза кидается, слепя.
– А мы ведь годы коротали,
Цвели и гасли без тебя!

 

Повыветрилась древесина
В строеньях серых во дворе,
Лишь, как ночник, зажглась осина
Для всей округи на горе.

 

Во двор отца входи без страха,
Хоть здесь живых и нет уже,
Но – и в тебе все больше праха,
Дождя и опади в душе.

 

Так принимай во славу нашу
И в память всех полынных дней
Неупиваемую чашу
Осенней родины твоей.

 

1999

 

 

 

*  *  *

 

Не исчезай, моё село, –
Твой берег выбрали поляне,
И ты в него, судьбе назло,
Вцепись своими тополями.

 

Прижмись стогами на лугу
И не забудь в осенней хмари –
Ты будто «Слово о полку» –
В одном бесценном экземпляре.

 

Вглядись вперёд и оглянись
И в синем сумраке былинном
За журавлями не тянись
Тревожным и протяжным клином.

 

Твоя не минула пора,
Не отцвели твои ромашки.
Как ими, влажными, с утра
Сентябрь осветят первоклашки!

 

Послушай звонкий голос их,
Летящий празднично и чисто.
И для праправнуков своих
Помолодей годков на триста.

 

1980

 

 

 

Бормотание старика

 

– Не пугайте, что жизнь пролетела,
Мне на это – плечами пожать.
Стариковское милое дело –
За околицу день провожать.
Холод смерти ужасным казался,
Он не страшен, когда недалёк,
Вон уже и от солнца остался
Лишь вишнёвый один уголёк.
Все несчастья уж вроде случились,
(Эх, поверить бы в это суметь!)
Дети внуков кормить научились,
Научились любить и жалеть.
Всё-то есть. Даже лишнее вроде;
Например: добродетельный зять
Мне беседку возвёл в огороде,
Только где собеседника взять?
В собеседники мало годятся
Неизменные в смене систем
Человецы: собою гордятся
Да шныряют за этим и тем.
Мне кивает мышиный горошек,
Все дослушает, что бормочу,
Мне татарник приятель хороший,
Хоть ислам принимать не хочу.
Ты прости мне, деревня-старушка,
Что маленько расслабился я,
Что кукушка, чекушка, опушка –
На сегодня – столпы бытия.
В первый раз моя жизнь пролетела,
А о будущей – только гадать.
...Стариковское милое дело –
За околицу день провожать.

 

2001

 

 

 

Время работает на меня

 

Мглистые сумерки зимнего дня,
А у меня золотая забота:
Праздную праздник солнцеворота –
Время работает на меня!

 

К вешней воде, проскользнувшей, звеня,
Я прогоню мимолетную зависть –
Я уже грею июньскую завязь –
Время работает на меня!

 

Дети приедут, и мы воздадим
Этой земле за её благолепье
Праздником шумным! А после в отрепье
Чёрной листвы я зароюсь один.

 

Не упасут ни молитва, ни стих, –
Ночью осенней зловеща обитель.
Собственных дней драгоценных грабитель
И расточитель – я плачу о них.

 

Лихо приплясывал, жизнь хороня,
Мне пособит разве только усталость.
Ладно, не так уж и много осталось,
Время работает на меня...

 

2002

 

 

 

Наст

 

Ты помнишь наст? Как блёстки смальты,
Чешуйки сосен на пути.
По деревенскому асфальту
В любую сторону иди!

 

Ты помнишь, как нам было мало
Того искрящегося дня,
Когда лисица мышковала,
Колеблясь язычком огня?

 

И обступали нас потёмки,
Не омрачая, не страша,
И начинали петь метёлки
Мороженого камыша.

 

Теперь я лишь во сне умею
Скользить по снежной целине
Видением Варфоломею
На нестеровском полотне.

 

– Зима придет? – меня спросила
Сегодня дочь, как боль сама,
(Декабрь, а небо моросило)
Россия, где твоя зима?

 

Ну хоть разочек – для красавиц!
Устрой, чтоб и они смогли
Побегать вволю, не касаясь
Твоей истерзанной земли.

 

1996

 

 

 

Яблочный Спас

 

Скряга-жизнь достала из запаса
И паром, и голубые льны,
Накануне Яблочного Спаса
Я приехал к тёще на блины
(Как тропинку потайного лаза
Отыскал – в малиновые сны).

 

Мягкий сумрак белого налива
Обернулся бурей удалой!
И бесовский ящик опалило
Грозною Господнею стрелой.
Ну и славно! Жди соседей, ива,
На скамейку под твоей полой.

 

Мы под ивой, а она под тучей,
Под небесным боком наливным.
Медсестра да тракторист пахучий,
Да священник с бородой могучей
Радуются всем плодам земным.

 

Сладкий сон огрузневшего сада.

Голубая витебская ночь.

Так бы жить! Нам никого не надо
(Маклеров и брокеров, и проч.).
Сердцу хорошо, и сердце радо
Хоть кому хоть чем-нибудь помочь.

 

А в беседе ровной – вдруг ухабы;
– Что ты робишь, Господи спаси! -
На молодку напустились бабы, –
Как ты смеешь яблоко яси!

 

Завтра Ангел соберёт младенцев
И раздаст им яблоки в раю

На узоры чистых полотенец,

А девчонку обнесёт твою!

 

Не дождаться Спаса – разве дело?

Ты ж малую схоронила? Вот.

А твой яблок, – скажет, – мамка зъела.

Мама! Прихвати у ней живот,

 

...Полегчай, огрузневшая ветка,

Золотое яблоко отдай!

Я хочу его забросить метко

В тот суровый белорусский рай.

 

Чтоб, чудесным яблоком играя,
Девочка, опухшая от слёз,
В уголке детдомовского рая
Мамин грех не приняла всерьёз.

 

Я забуду все свои болячки,
Я еще пожить совсем не прочь,
Если посреди тоски и спячки
Скряга-жизнь достала из заначки
Яблочную витебскую ночь.

 

2001

 

 

 

Липа детства

 

Не за то ль, что ты небо держала,
Выжег сердце небесный огонь?
А потом кутерьма остужала
Бесконечных метельных погонь.

 

Что, скажи, в твои думы запало  .

При изменчивом лунном луче?

Ты сухой балалайкой запахла,
И опёнок присел на плече.

 

Ты по старости очень гордишься
(Тот, кто молод, тебя не поймёт),
Что на гнутые лыжи годишься,
На мочалку, на ложку и мёд.

 

Не нужны мне ни мёд, ни мочалка,
Целиком я твой образ сберёг,
За тебя опрокинута чарка
Среди сосен, дубов и берёз.

 

Жаль, ведь ты никогда не узнаешь,
Что со мной твой далёкий привет,
Что и здесь на меня осыпаешь
Желтоватый медлительный цвет.

 

Либо сердце обуглилось, либо
Это выпало детство, слепя –
Показалось, что сущая липа
Всё, что было со мной без тебя.

 

Постою возле тёмной опушки,
Пахнет сенцами в бурю она.

И по насту скользят погремушки,
Заметеленных лип семена.

 

Как душе полегчает в ненастье
С поцелуем египетской тьмы
На шершавом исчерканном насте
Под кочующим небом зимы!

 

Мир без нас ни моложе, ни старше,
Только липы родной семена
Залетают из прошлого в наше
И в соседние с ним времена.

 

Я ещё отчего-то робею,

Но однажды в метельном краю
Вслед за ними я душу развею,
Одинокую душу мою.

 

1981

 

 

 

Пижма

 

Ты растёшь вдоль пыльного откоса,
До асфальта провожаешь ты,
Пижма, среднерусская мимоза –
Горькие любимые цветы.

 

Кто-то скажет: «Выдумаешь тоже!
Время ли расхаживать-смотреть,
Уточняя, что на что похоже,
Если может этот мир сгореть!»

 

Знаю: спят и видят Геростраты

Свой триумф на будущей золе,

Но цветы ведь – те же демонстранты

С требованьем мира на Земле!

 

Вон они построились в колонны,
Вольная несчитаная рать.
Знаю: не набить на них колодки.
Водомётом их не разогнать.

 

И средь них так радостно я вижу
(И хочу, чтобы увидел ты)
Пыльную архангельскую пижму,
Жёсткие любимые цветы.

 

Ночью,

           чтобы мне с пути не сбиться,

Отмечала запахом тропу,
Запахом таким, что будет сниться

В розами осыпанном гробу.

 

Пижма, я приду с хорошей вестью,

Только ожидай меня, прошу.

И уткну лицо в твои созвездья,

И о дальних далях расскажу.

 

1987

 

 

 

Элегия

 

Походы в прошлое жестоки,
Но я в берёзовом краю
Опять ищу свои истоки

И душу детскую свою.

 

А храм я помню белым-белым,
Но поосыпался и он

Под непрерывным артобстрелом
Атеистических времён.

 

Лишь неизменно, год за годом,
О, грустно в тишине ночной
Разит под выщербленным сводом
Сырой сиренью и мочой!

 

Но всё ж спасибо сельской ночке,
Хоть редки огоньки жилищ,
Что светят, словно уголёчки
Полузатоптанных кострищ.

 

Сжимая памяти осколок,
Все грани острые его,
Брожу, печальный археолог,
По дну раскопа своего.

 

...Что ж ожидать от человека! –
И я ветшаю между тем,
Как храм семнадцатого века,
Не охраняемый никем.

 

И в мире вечного движенья
Одно, как лист перед травой,
Встаёт больное утешенье –
Что это всё уйдёт со мной.

 

1987

 

 

 

Признание

 

Мне на родину ехать не хочется,
Мне как будто уже всё равно, –
Там священная срублена рощица,
Где парило златое руно.

 

На болота сползло повеление,
И его не смогли превозмочь,
И пропала речонка лилейная
За короткую летнюю ночь.

 

И закрылись цветы перезвонные
От унылой людской слепоты,
И раскрылись ракушки зловонные.
Как смердящего ада цветы.

 

Попрошу я прощенья у жителей, –
Для души эта местность пуста.
Здесь как будто и тени родителей
Расточились – уже навсегда.

 

Здесь нелепое что-то возводится,
Здесь и в полдень какая-то темь,
Здесь деревня моя, как покойница,
Изменяется каждый день.

 

2001

 

 

 

Встреча под дождём

 

Дождь застал в лесу, на остановке,
От его трезвона я оглох, –
Словно дали новые подковки
Миллионам серебристых блох.

 

Я люблю под дождиком скитаться,
А зачем сюда забрёл – спроси!
Так легко на исповедь нарваться
На любой дороженьке Руси!

 

«Снилась дочка. То белье полощет,
То по грудь в пруду кувшинки рвёт,
То идёт по ливню, как по роще,
То в туманном озере плывёт.

 

Извели виденья водяные,
Думала, совсем тоска заест.
До того дошло, что в дни иные
Полотенце вешала на крест!

 

Хорошо, старуха научила
(Всякому такого бы ума!):
– Ты её слезами замочила
И к воде привадила сама.

 

Ладно. Снится – отступают плёсы,
Сохнут всклень налитые пруды.
И выходит, выжимая косы,
Доченька из проклятой воды.

 

Решетятся небеса глухие,
Паром одеваются леса».
...Я боюсь взглянуть в её сухие,
Навсегда запавшие глаза.

 

2000

 

 

 

Учительница

 

Косцов обходим стороной,
Оврагом в утреннем тумане,
Как потерявшие покой
От подлой праздности дворяне.

 

Крапивный дух щекочет нос,
На теле нет живого места.
– Куда нас, мама, чёрт занёс?
Ты ж в отпуске. Ведь всем известно!

 

Спроси на пашнях и лугах –
Твой труд любим и уважаем.
Что ж с волдырями на руках
В бидон мы ягоду сажаем?

 

...Я твой ответ не помню, мать,
Всему свои приходят сроки,
Еще мне долго постигать
Твои безмолвные уроки.

 

1987

 

 

 

47 руб. 45 коп.

 

Ты жила на пенсию такую,
Но писала: «Ничего, кукую.
Куры пролезают в городьбе».
И ушла в немыслимые дали.
Мне сегодня, мама, деньги дали
За стихи о доме, о тебе.

 

Яркие бумажки протянули,
Словно бы осину тряханули
И листву советуют сгрести.
За стихи о тёмном, бедном доме!

Ох и жжёт листва мои ладони!
Ну куда, куда её нести?

 

1987

 

 

 

Ясень

 

Сказала мать:

Мы спилим ясень,
Он затеняет огород.

От этой тени – вывод ясен! –
У помидоров недород.

 

И ты, отец, меня не мучай,
Я это не перенесу,
Оставь характер свой бирючий,
Смотри: и так живём в лесу.

 

Сказал отец:

Вопрос неясен,

И нам его решать не вдруг,
Произнеси-ка: ясень, ясень, –
Как просияло все вокруг!

 

И я, и сын, и осень в этом
Сухом созвучии. И сень!
И «я пришёл к тебе с приветом»,
А ты оставить хочешь пень...

 

Их спор шутливо, несурово
Мерцал, не раня никого.
...И потянулся я на слово,
На ясный, властный свет его.

 

1985

 

 

 

*  *  *

 

Если мать припозднялась, бывало, –

Поднимал я отчаянный вой,

И сестра меня спать отсылала:

– Вот проснёшься – а мама с тобой.

 

Просыпался я – так и случалось,
Прядка маминых мягких волос
Над щекой моей сонной качалась,
Над потёками высохших слёз.

 

...Потоптал я дороги земные,
Поплескался в озерах-морях,
Вспоминаю и дни золотые,
И года, обращённые в прах.

 

В череде благодати и скотства
Развлекала меня суета,
А теперь – ощущенье сиротства.
Даже странно. В такие лета!

 

Это знак подаётся о встрече,
Это мать. Ну конечно, она.
И мне стало готовиться легче
К колыбели последнего сна.

 

Это мне утешением будет
На обрыве дороги земной.
Смертный сон истомит и остудит,
Но проснусь я – а мама со мной.

 

1999

 

 

 

*  *  *

 

Я услышал, как о чём-то близком,
И на веру принял без помех,
Что ребёнок в чреве материнском
Голос мамы отличит от всех.

 

Я, осиротев, не рассердился,
Не грешил на Господа – о нет! –
Просто понял я, что не родился,
Без неё мне этот свет – не свет.

 

Слышу звук небесного напева,
Шёпот укоризны и тоски,
Пусть до срока не пускает чрево –
Тягостно-привычные тиски.

 

Но всё внятней голос запредельный,
Может, оттого не по летам
Выветрился мой сосуд скудельный,
И душе не задержаться там.

 

1991

 

 

 

Бобовое зёрнышко

 

Вновь жена, подобно всем на свете жёнушкам,
Тычет правду:

Ты все пьешь и пьешь. Убью!

Подавился петушок бобовым зернышком, –
Отвечаю, – с золотого детства пью!

 

Опостылело зерно непроходимое!
Хоть и много тебе выпало возни, –
Ты сходи ещё к коровушке, родимая,
Накоси ей сена, маслица возьми!

 

– Я ходила, а коровушка – бодается!
Пятна те же, а как будто – не она.
А трава, меня завидев, пригибается,
Лишь торчком торчат дурман и белена.

 

По всему видать; от мрака нерушимого
И на ясную зарю упала тень,
По всему слыхать: без крика петушиного
Расплодилась нечисть – лезет в белый день.

 

Ой, зерно непроходимое, бобовое,
Ты туда ль, сюда однажды протолкнись!
Ой ты, сказка, сказка русская, неновая,
Ты концом своим счастливым повторись!

 

1998

 

 

 

Первый снег

 

Смотрю с улыбкой виноватой
Через окно на первый снег,
Побитый жизнью, тёртый, мятый,
Угрюмоватый человек.

 

Вот так, тепло и незнакомо,
Глядит, робея не шутя,
Папаша у дверей роддома
На позднее своё дитя.

 

Как вор, берёт, но – приникает
К нему и хочет жить светлей,
И очень трудно привыкает
К последней радости своей.

 

2000

 

 

 

*  *  *

 

В кривой усмешке боль витает.
Я сам до счастья не дорос.
Прочту: «Минздрав предупреждает...»
На серой пачке папирос.

 

Сам недодал я людям что-то
И вот хватаю воздух ртом.
Лишь ты, казённая забота,
Мне светишь в космосе пустом.

 

1987

 

 

 

В вагоне

 

Всю дорогу до кустика помня,
Чтоб развеяться и не скучать,
В душной дреме вагонного полдня
Стал я тихо глаза изучать,

 

И приметил напротив парнишку –
Сам своей лихоманкой смущён,
То в окно, то на полку, то в книжку
Взгляд напрасно запрятывал он.

 

Кто-то щурился, в памяти роясь
Кто-то горе баюкал в зрачках,
Сбоку ехало, не беспокоясь,
Прохиндейство в зеркальных очках.

 

Ну а этот, на гребне порыва,
Так глазами искал мудрено,
Словно жил за секунду до взрыва,
Но секунда тянулась давно.

 

Столько было огня и заботы
И мгновенных сполохов лица,
Что увидевший раз от зевоты
Избавлялся уже до конца.

 

Скомкан сон, репетиция смерти,
И дремоту провеял сквозняк,
Я услышал, как мечется ветер,
Как свистит по откосам лозняк:

 

«Всё не проще, не проще, не проще.

И тебя не должны обмануть

Эти милые тихие рощи,

И поля, и ромашки по грудь.

 

Всё сложнее, сложнее, сложнее:
Неожиданней, ярче, страшней,
Беспощадней, наивней, нежнее
На летящей планете твоей.

 

Ты прими на земле и такое,
Ты молись, чтобы он не потух,
Загостивший в краю непокоя
Одинокий мятущийся дух».

 

1983

 

 

 

Душа

 

Научилась утешаться малым:
Скоком воробьиным, снегом талым,
А в былом огромного ждала.
Ничего... Как с колыбельной песней,
Расставайся с поднебесной спесью,
И сейчас не так уж ты мала.
Ты спокойней, но не в этом дело, –
Носорожью шкуру – не надела!
Мне с тобой и тяжко, и легко.
И пускай не прежней силой веешь –
Обжигаться тёплым ты умеешь
И смотреть умеешь далеко.

 

1981

 

 

 

Прохожий

 

Идёт прохожий в мягком свете,
Толчёт пылинок толокно.
Сто тысяч тропок на планете,
А разминуться не дано.

 

Идёт пшеничного росточка,
Он скоро встретится со мной.
Спешу. Ещё он в поле – точка,
А запад – в зелени сквозной.

 

Да, лето постарело очень,
И почернели вечера,
И только запахи обочин
Острее, чем позавчера.

 

Мы встретимся. Куда нам деться!
Но сжала мгла своё кольцо.

А я родился, чтоб вглядеться
В твоё вечернее лицо.

 

1981

 

 

 

*  *  *

 

Ты помнишь песок с трясогузкой?
Ты лошадь поил в поводу?
Измученный удалью русской,
Я ивовый берег найду.

 

Тот самый, в текучем тумане,
В старинном своём серебре,
Что нежность будил в Иоанне
И ярость в Великом Петре.

 

Ни плеска, ни скрипа, ни лая,
Я здесь никуда не спешил.
Иванов, Петров, Николаев –
Мой берег, он всех пережил.

 

И пусть окунишки пасутся
Под темной каёмкой куги,
Когда над судьбой разойдутся
Такие ж, как эти, круги.

 

От них колыхнётся осока
И синих стрекозок стряхнёт,
И чья-нибудь дума высоко
Над белой водой поплывёт.

 

1980

 

 

 

Улыбка

 

Ты уже с неделю без улыбки,
А пора бы вспомнить и понять:
Учатся в коляске или в зыбке
Улыбаться раньше, чем стоять.

 

Ты порой грустил о чём придется,
Жил в обидах, словно в городьбе,
Оброни улыбку – и споткнётся
Горе, ковылявшее к тебе.

 

Если вправду к месту на погосте
Мы идём на всяких скоростях,
Если вправду на земле мы гости –
Не хочу я хмуриться в гостях.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

У бессовестных нет бессонницы -
Успокою себя хоть так.
Вот опять за окном бесовские
Тени подняли кавардак.

 

Им на этой заросшей улице
Хорошо сейчас. Благодать!
Лезут в щели, на лампу щурятся,
Просят душу взаймы отдать.

 

Дорогие мои! Нестрашные!
Заползайте под стол, в углы,
Верноподданные всегдашние
Полузрячей царицы-мглы.

 

Не боюсь я домашней нечисти,
Распоясавшейся в ночи, –
Это ветка берёзы мечется
По извёстке моей печи.

 

Это совы крылами хлопали
Над окошками чердака,
Это фары блуждали во поле
Одичавшего грузовика.

 

Это дышит-живёт смородина,
Аж до ягодинки видна.
Это сумерки. Это родина –
Вся дыханье и глубина.

 

Ну а коль преисподней вестника
Угадаю за глубиной –
Три звезды оградят, три крестика
Над стихами о мгле родной.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Сердце лечу соловьями.
За подоконником в яме
Белое что-то цветёт.
Родина смотрит с тревогой:
Сына знакомой дорогой
Музыка к смерти ведёт.

 

Только не верьте, не верьте
Это дорога не к смерти,
Эта тропинка – в зарю.
Сын всё надёжней шагает,
Только любовью шатает,
Ею одной, говорю.

 

1979

 

 

 

Зеркало

 

Не тоска, не уличная слякоть,
Не беда и не мирское зло –
Вдруг тебя заставило заплакать
Зеркало – пустынное стекло.

 

Ты его ласкала, протирала,
И оно, довольное судьбой,
Состраданье к людям потеряло
И недобро обошлось с тобой.

 

Мы его, конечно же, поправим,
Не поймёт – напомним о больном:
Левое показывает правым
И не очень смыслит в остальном.

 

Лучше ты в меня глядись почаще –
Отразят тебя мои глаза
В первый миг – неверяще-скорбящей,
А потом – пресветлой, как роса.

 

Ты своё полюбишь отраженье,
Всё тебе расскажет до конца
Даже мимолётное движенье
Вспыхнувшего радостью лица.

 

Нет на свете зеркала прекрасней,
Чем душа родная, говорят.
Что ж с того, что чуточку пристрастней
Тех, что отражают всё подряд.

 

1978

 

 

 

*  *  *

 

За окошками тьма поредела,
И на кухне затеплился свет.
Это женщина так захотела,
И вины твоей, собственно, нет.

 

Ты лежишь, утомлённый зазнайка,
Ты еще полежи, погоди –
Дай побыть ей хозяйкой, хозяйкой
С чем-то чистым и горьким в груди.

 

На глазах ты трезвеешь, умнеешь,
Но не это ей надо, заметь.
Если большее дать не умеешь –
Дай кастрюлями ей погреметь.

 

Ты цветы ей оставишь и адрес,
И в душе поразишься: когда
Две травинки успела крест-накрест
Уложить, как основу гнезда.

 

Это сделал инстинкт, а не разум,
Это было наитье. Пройдёт!
Это утром, разлучная, разом
Электричка твоя разметёт.

 

...Чем в вагоне займёшься ты светлом?
А ничем. Будешь ехать и жить.
И насвистывать что-то, и ветром
Старомодные слезы сушить.

 

1980

 

 

 

Ночью

 

Тебя в объятиях сжимая
И в губы холодом дыша,
По тайным тропам тьма живая
Проходит, ветками шурша.

 

Ты благодарен ей за это,
За то, что, краски погасив,
Тьма милосерднее рассвета –
Всё воскресит, что попросил.

 

Летишь безгласными степями,
Как пух гусиный, лунный свет,
Где рядом с милыми тенями
Ни смерти, ни забвенья нет.

 

То воскрешаешь чьё-то имя,
Лицо, похожее на сон,
То над страницами святыми
Роняешь голову на стол.

 

Смеёшься, плачешь, умоляешь
И видишь смерть – и всё равно
Напиток ночи утоляющ,
Как в дождь раскрытое окно.

 

Когда сырая и слепая
Сирень качается в окне.
Люблю тебя, пора ночная,
За тот огонь, что есть во мне.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Пришла пора больших ветров,
Ты слушаешь ещё в постели
Всё заглушивший крик метели –
Ты был так долго нездоров!

 

Ты был так крепко нездоров,
Как чуда, ждал ты избавленья,
В природе перепад давленья,
И вот – пора больших ветров.

 

Ты понял, что не изжита
Душа, а волю кто отнимет!
Ты понял, что здоров отныне,
Метель свободой занята.

 

Метель свободой занята,
Свои цветы срывает с веток,
И поле, будто с моря слепок –
В полувоздушных завитках.

 

...Ну что ж, что наломал ты дров,
Что стыд и боль, и бред изведал, -
Вон сотня белых докторов
Пришла смотреть твою победу.

 

Пришла сказать, что ты здоров –
Как бы судьба ни укачала,
Все можно начинать сначала –
Теперь пора больших ветров.

 

1977

 

 

Бормотание усталого человека

в ночной электричке

 

Постучись, берёзовая ветка,
В мокрое вагонное окно.
Есть во мне два сильных человека,
И они сражаются давно.

 

Первого ночные ветры гонят
На тщету, погибель и любовь,
В те места, где домовых хоронят,
А потом выкапывают вновь.

 

Там петух, не знающий нашеста,
Там сверчок, не ведавший шестка,
Там ему и слава, и невеста,
Дорогие удаль и тоска.

 

Что ему до прошлого обета,
Что ему до горя и обид,
Если песнь красна, что недопета,
Если сладок мёд, что недопит.

 

Полюбил он песню за отраву,
Он мешает исповедь и ложь,
И ему соседство не по нраву.
Господи! Когда его уймёшь?

 

Ведь и он мне стал за годы другом –
Что-то же смогло нас породнить!
Но жене, беременной испугом,
Это всё равно не объяснить.

 

А второй – тот деревенский мальчик,
Посветите – где его грехи?

Верящий, что первый одуванчик
Вытянет российские стихи.

 

Вот перед глазами он маячит,
Где пыльцой осыпаны ветра,
Верящий, что кто-нибудь заплачет,
Если скажешь: «Мама и ветла».

 

Им совсем не хочется сражаться,
Им порой их подвиги страшны,
Им обняться б надо и прижаться,
И второму сделаться старшим.

 

Так шепчу, а каждый чем-то занят,
Или спросит: «Что же мы хотим?»
Я не знаю, милый мой, не знаю –
Я такой на свете не один.

 

Вот он я – то пьяный, то влюблённый,
То в листве нежнейшей, то в снегу,
На земле то белой, то зелёной
Я иначе не могу.

 

Это ничего, что нет ответа,
Может, рано и ещё нельзя.
Есть со мной берёзовая ветка,
Мокрая, как милые глаза.

 

Знаешь, полночь, ты не хмурься грозно,

Ты прости, но нет тебя дрянней.
Я ещё живой, и всё не поздно,
И конечно, утро мудреней.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Встретила изменщика. Светало.
Положила руку на чело.
И, дрожа от жалости, шептала:
«Так бывает. Это ничего...»

 

Ну а он, не ожидавший чуда,
Доплетая оправданий нить,
Вдруг умолк, поняв, как это худо –
Коль возьмётся женщина казнить.

 

1978

 

 

 

Адвокат Иуды

 

– Бился мир в силках насилия и блуда,
И Господь раскрыл громовые уста:

– Вот сценарий: зло возьмёт себе Иуда,
А добро придёт под именем Христа.

 

Пусть невежественный, слабый, некрасивый,
Кто от собственной никчёмности дрожит,
Поработает, потрудится как символ –
Непомерное злодейство совершит.

 

И Господь, увещеваньем не балуя,
Дал Исусу текст прочесть, до запятой,
А Иуде – только часть: до поцелуя,
До вечери, до стези заклятой той.

 

И приспела эта скорбная вечеря,
Вздох небесный передался по свечам,
И, ещё в решенье Господа не веря,
Шел Христа явить Иуда палачам.

 

Белым ликом окружение смущая,
В небесах скорбящим взором погостил.
А потом поцеловал Его, прощая.
За беремя неподъёмное простил.

 

И расстались эти жертвенные братья,
И упрёк невнятный нянчили уста,
И взлетел Исус в высокие объятья
С исцелованного светлого креста.

 

А Иуда с думой точной, думой новой
Брёл по роще, спотыкаясь о пеньки:
– Пожалел ты мне, Господь, венец терновый!
Так оставь хоть ожерелье – из пеньки.

 

Он утешился, нагнув осины ветку,
Хоть пред смертью знал, наверное, лишь то,
Что в писаниях святых и в книжках светских
Его имя будет кровью налито.

 

Помяни, Господь, оплёванного сына,
На тебе – на ком ещё? – его вина.

Крест литой не шелохнётся, а осина
Покаянным, вечным трепетом полна.

 

1977

 

 

 

В больнице

 

Житьё оцепенелое,
Часы уходят зря.
Всё-всё в больнице белое,
Как утро ноября.

 

Сияют рядом белые
Светильников шары
И рученьки умелые
Дежурной медсестры.

 

И шприцы кипячёные
Немыслимо светлы,
И только думы,
Чёрные
Обсели все углы.

 

Врача мне сёстры крикнули,
И он спешит, чудак,
А зубы мои скрипнули
С того, что жил не так.

 

Что жизнь не переделаю,
И надо б, да нельзя,
И в белом прячу белые
Больничные глаза.

 

1983

 

 

 

*  * *

 

Дни терявший и купно, и розно,
Говорю себе: ты не божись, –
Начинать с понедельника поздно
Так давно обретённую жизнь.

 

Что ты хочешь? Себя ли прославить?
Или печку поправить к зиме?
Или чудо-палаты поставить
Для любимой на гордом холме?

 

Дни летели иль сиднем сидели,
Но назад ты не очень гляди:
Так сосчитаны даже недели,
Что столбами стоят впереди!

 

И понятно, понятно, зачем там
Вдоль дороги, на уровне лба,
Человеческий череп начертан
На колене любого столба.

 

Но не верь ты и в ту неутешность,
Лишь в тебе этой жизни дары.
Значит, время растрачивать нежность,
Ту, что глупо таил до поры.

 

Значит, надо, как позднюю грушу,
Коль иного-то выхода нет,
Отрясти свою тяжкую душу,
Осыпая любовью сей свет.

 

1982

 

 

 

На полях дневника

 

Мне так по душе простодушье!
Оно для иных – как порок,
А мне без него просто душно
На хитросплетеньях дорог.

 

Людей не оно ли связало?
И мы к нему крепче прильнем,
К дитю общежитий, вокзалов,
К дитю неуютных времен.

 

...Идешь ты, застёгнут под горло,
К незнаемой цели спеша.
Что ж, выправка пэра ли, лорда
И в нашей земле хороша.

 

Но всяк пред тобой – как пристыжен
(Такое уж чувство – прости).
Как будто уже непрестижно
Открытую душу нести.

 

И мода, умильная дура,
Глядит, наблюденья копя,
Как вся мировая культура
Осела на лбу у тебя.

 

Уж нимбом таким ты светишь,
Как будто, брезглив и пригож,
Указ о кухаркиных детях
Начальству на подпись несёшь.

 

И мне быть прозрачным – скучно,
И я на виду – не весь,

Но я улыбнусь простодушно
На всякую барскую спесь.

 

1982

 

 

 

Странный случай из детства

 

Я мальчонкой пошёл за грибами.
Вот за мной три десятка домов
Потерялись уже за горбами
Побелённых росою холмов.

 

...А к полудню от запаха сена,
От какой-то неясной тоски,
От пискливого голоса тлена
Заломили, заныли виски.

 

И залаяли где-то собаки,
И завыл одинокий мотор,
И оплёл меня в темном овраге
Удивительно-редкостный вздор.

 

Вдруг, пока я топчусь у опушки,
Там решилась деревни судьба,
И фашисты гранаты-толкушки
Опускают в её погреба.

 

И кричат, погибая, соседи
В равнодушную знойную синь;
«Хорошо, хоть у Клавы и Феди
Уберёгся единственный сын!»

 

Но назад – на пожар и на плаху! –
Пусть! Один я совсем не могу! –
На кустах оставляя рубаху,
Я в родную деревню бегу.

 

А она по-над речкою, близко,
С разлетевшейся стайкой стрижей,
С голубым стебельком обелиска
И с насмешкой над дурью моей.

 

Но я плакал, и сердце решало,
Что нельзя мне её оставлять.

...И напрасно меня утешала
Ничего не понявшая мать.

 

1988

 

 

 

Пуля

 

Случайный выстрел в перелеске.
Порхнул дымок – и все дела.
По винтовой пройдя нарезке,
В пространство пуля поплыла.

 

Куда, латунная скотина!
Во имя сына и отца...
Её ловила паутина
И заступали деревца.

 

Она вращалась, поспешала,
Хотя не ведала куда,
И лоб горячий остужала,
Кивая ветру иногда.

 

Так ожидались ею сладко
Не зыбкий стрельбищный песок,
А хоть бы чья-нибудь лопатка,
И хоть бы чей-нибудь висок.

 

Скорее: птица ли, ребёнок,
Ах, все равно: солдат иль мать, –
Ведь с металлических пелёнок
Её учили убивать.

 

Её готовили умело

И путь рассчитывали так,

Чтоб непременно чьё-то тело

В себе услышало сквозняк.

 

Но чаща позади осталась,
И луг, и стадо, и пастух,
И вот уж резвой не казалась
В соседстве ласточек и мух.

 

Она в пригорок ткнулась тупо,
Не встретив ни висков, ни шей,
И так ей странно, так ей глупо
Среди листвы и мурашей.

 

А солнце вжалось в травный лепет,
В туманы спрятало чело,

 

Поскольку этих штук нелепей
Не освещало ничего.

 

1985

 

 

 

Возвращение

 

Погулял он по местам фартовым,
Был вольней, чем ветер пустыря,
Но порой сидел на всем готовом.
Далеко – яснее говоря.

 

А потом, в разгуле угасая,
Бормотал, что прошлое – зола.
Только память, нищенка босая,
Ночью его за руку взяла.

 

Сгинул поезд где-то за годами,
Потянулись пажити и бор,
Как напев, где слов не угадаешь,
Как гитары тёмный перебор.

 

Мамы – нет! И вечер поминальный
Длится без начала и конца,
И со щёк его загар вокзальный
Отошёл, как с лика мертвеца.

 

...Упросите, уведите силой, –
Что ему там делать одному!

 

Две берёзки светят над могилой –
Это руки тянутся к нему.

 

1981

 

 

 

Распутин

 

Распутин Гришка был такой-сякой,
Исполнен силы непонятной, всякой,
Но ты пустого про него не вякай, –
Уже он, может, выстрадал покой.

 

Он лихо души уловлял в силки!

По-своему мы все таки-сяки.

...А чья б гордыня вдруг не возжелала,

Чтобы и ей царица васильки

На шёлковой рубахе вышивала!

 

1997

 

 

 

Посещение

 

Он пил до последнего пота,
Потом содрогнулся. И вот
У края сухого болота
Белёсое солнышко ждёт.

 

Сюда по заросшему следу
За сутки дошел сгоряча.
Светает. И чертик последний
Задумчиво спрыгнул с плеча.

 

И, вырезанная из картона,
С туманною прядью у лба,
Среди лягушиного звона
Возникла родная изба.

 

И сделалось холодно пашням –
Как будто из бездны морской
Дохнуло раскаяньем страшным
И тусклой дорожной тоской,

 

Сломав незабудку и колос,
Подарки тяжёлые снял,
Но выплыл просительный голос,
И голос его умолял:

 

«Потише, потише, потише» –
Как ветер по мокрой стене,
А может, как дождик по крыше;
А лучше – как снег по стерне.

 

Как стая осинок в испуге,
Предутренней дрожи полна.
...Все годы на все эти звуки
Тебе открывала она.

 

Ты жив ли? Ты вправду вернулся?
Он встал на последней черте,
И медленно так оглянулся
На ждущих в осоке чертей.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Помолчим о загубленной силе,
Я-то помню тебя, молодца;
Посвистел, чтобы лошади пили, –
И посыпались люди с крыльца.
И в селе потекла черепица,
Подломились четыре кола,
И упала высокая птица,
И глубокая рыба всплыла.
Ты не знал ни щита, ни оружья –
Просто воздух раздольный вбирал -
И противный твой враг от удушья
Всё, что есть на себе, раздирал.
Я-то помню, но пенилась брага,
И летели к чертям тормоза,
И глядят, как кусты из оврага,
Как собаки из будок, глаза.
Есть на донце в бутылке красивой..
Жуть берёт! Неужели она
Пересилила русскую силу? –
Не года, не любовь, не война.

 

1982

 

 

 

Генеральская берёзка

 

В этих далях не отыщешь тени,
Разве что упрячешься в нору.
Лишь антенн железные растенья
На неслышном кружатся ветру.

 

Рассказал бы я об их круженье,
О пейзаже странном вдалеке,
Но подписка о неразглашенье
Размахнуться не даёт руке.

 

Вместо почвы – камень да извёстка.
Лишь одна – кто глаз не протирал! -
Светит генеральская берёзка,
Слушает березку генерал.

 

Листики заводят клейкий шорох,
И не надо больше ничего,
И они дороже тех, дубовых,
На суровом кителе его.

 

Застывают перед ней разини
И роняют пот из рукавов.
Генерал, должно быть, из России –
Что-нибудь Рязань или Тамбов.

 

Пусть печёт несносная погода,
Пусть опять ни облачка вокруг, –
В ухажёрах у неё полвзвода,
А соперниц нет и нет подруг.

 

У неё опущенные плечи,
У неё застенчивая стать.
Родина припомнилась и вечер –
Захотелось генералом стать.

 

Пусть ему за все его награды,
За беду, войну и седину
Родины кусочек у ограды
Сельскую напомнит тишину.

 

Майский вечер, первую кукушку
И слова, которым смерти нет:
«Ты жива ещё, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет».

 

1978

 

 

 

Азовское осадное сидение. 1641 год.

Стихотворный пересказ

 

– Ой, как взяли, почитай, что сразу,
Мы Азов без царского указу!

 

Возблагодарили атаманов,

Что сидим бельмом для басурманов.

 

Важно так кусаем оселедцы,
Новые азовские сидельцы.

 

Привыкаем к жизни непривычной –
К пазухе Христа, к стене кирпичной.

 

Наступило на поганых горе:
Заперто для них большое море,

 

Уколол им глаз их окаянский
Ясный купол церкви христианской.

 

...Вот однажды, день встречая новый,
Мы глядим из пазухи Христовой:

 

Там, где степь была – теперь турчины,
Бес их разом поднял из пучины.

 

Стали мы сидеть свою осаду,
На тюрбаны вымещать досаду.

 

Из единорога, из пищали
Жгучую досаду вымещали.

 

Крымцу, немцу-мастеру, турчину
Выказали всю свою кручину.

 

Приступы и день, и ночь роятся,
Притомились мы переменяться.

 

А они на нас, уже без ору,
Стали двигать земляную гору.

 

Мы ночами гору ту ровняли,
По сто раз хохол на грудь роняли.

 

Нас они палили тюфяками,
Ядерными били кулаками,

 

Но, как ни крутились, как ни бились
Биса они лысого добились!

 

Мы царю казацкий свой подарок
Протянули – град Азов, подранок.

 

Копотью обмётан, венчан славой,
Перевязан ленточкой кровавой.

 

Мы не знали, что тебе негоже
Наше подношенье, царь-надёжа,

 

Что назад, как девку насурьмяну,
Возвернёшь ты церковь басурману,

 

Но ведь так ничто не отдаётся,

То, что кровью жертвенной берётся.

 

Но ведь так ничто не пропадает,
Сотни лет о павших выпь рыдает.

 

Исполать азовскому сиденью,
Ратному казацкому раденью.

 

Если помнить это неуместно –
Было б чересчур неравновесно.

 

2001

 

 

 

*  *  *

 

Сжалась Родина, но вроде

Велика ещё пока,

Как в четырнадцатом годе,

В этом роде велика:

Там – пируют,

Там – крадут,

Там – головушки кладут,

До последнего снаряда

Защищая свой редут.

 

2000

 

 

 

Россия. Голод 1990 года

 

Платформу выметают чисто
Составы, пролетая зло.
Бабуся с «Завтраком туриста»
В огромной сумке. Повезло!

 

Стоять и зябко, и неловко,
Пойми: ноябрь или апрель,
А в сумке – рыба да перловка,
Незаменимая шрапнель.

 

И не туристка бабка вроде:
Нет рюкзака, гитары нет.
Ах, да! Мы всё ещё в походе,
Который длится столько лет!

 

Но дело, кажется, за малым,
Бабуся, вон она – видна
За просиявшим перевалом
Благословенная страна.

 

– Нет, – улыбнётся, – отдых нужен,
Не греет кровь, прилечь пора,
Не завтрак это. Это – ужин
У врат апостола Петра.

 

1990

 

 

 

*  *  *

 

По лужайке покатой
Катит новенький трактор.
В нем помятый, поддатый
Человеческий фактор.

 

Если попросту – Сеня.
Цель поездки ясна:
(У него воскресенье
От похмельного сна).

 

Едет пахарь природный
Мимо речек и стад,
И возни огородной
В магазин,
Супостат!

 

Опосля магазина –
Горизонты видны!
Мы, с сего гражданина
Не снимая вины,

 

Приглашаем на сцену
Тех, кто, неутомим,
Строил мощную стену
Меж землёю и ним.

 

Пусть расскажут культурно
Нам: с каких же времён
Стал не ближе Сатурна
От земли сей Семён?

 

1986

 

 

 

Районная газета

 

А. Артёмову

 

Люблю районную газету,
Грущу, случается, по ней.
Там есть немного про планету
И много про моих друзей.

 

Она пропахла не случайно,
Как и советовал райком,
Конторой СМУ, шофёрской чайной,
Землёй, зерном и молоком.

 

Но, век воюя со стихами,
Вдруг напечатает в тоске
Шедевр с луной и с петухами,
Поскольку критики – в Москве.

 

Я помню, как в краях знакомых
Мелькала, отслужив, она
Кульками в наших гастрономах
И голубями из окна.

 

А мне поверить очень важно,
Что этот экземпляр иль тот
Как бы корабликом бумажным
К потомкам дальним доплывёт.

 

И пусть им наша жизнь приснится,
И пусть, хотя б на полчаса,
Они запомнят наши лица,
Расслышат наши голоса.

 

1983

 

 

 

*  *  *

 

Н. Старшинову

 

Ты удишь, но твой поплавок
Спас-Деменскнй дым заволок.

 

И миной раскидан расчёт,
И жизнь – это нечет и чёт.

 

Иную поставь глубину
И вглядывайся на краю
В единственную, одну,
Потерянную свою.

 

Но долго стоять нельзя
В ушедшем от плеч до пят,
Поскольку враги и друзья
За лесом уже не спят.

 

Им долго тебя не ждать
С бессонной твоей судьбой
Одним надо руки жать,
Других – вызывать на бой.

 

Смеяться, частушки петь,
В работе большой кипеть.

 

В московской тройной ухе –
В великом и в чепухе.

 

1985

 

 

 

У телевизора

 

Среди маленьких радостей вечера,
Среди крошечных горестей вдруг –
Фильм – короткий и полузасвеченный –
Поразил и запомнился, друг.

 

Полминуты. Трофейная хроника.
В кадре лица, потом – сапоги.
У берез, у оплывшего ровика
Обступили солдата враги.

 

Что-то в кухне томится и жарится,
За стеною пластинка поёт...
Для чего он опять отряхается,
Почему он так долго встаёт?..

 

Вот поднялся, помедлил мгновение
И с заботой на белом лице
Посмотрел на мое поколение,
Посмотрел так, как смотрят в конце.

 

И мечта накатила бредовая
(Впрочем, шансов и в будущем нет),
Что появится техника новая
Через сто, через тысячу лет.

 

Что ученый какой-нибудь выищет
Что-нибудь, и отступит беда,
И солдатика выручат, вытащат
Из царапанных кадров сюда.

 

Ведь давно отдымили пожарища,
Сорок вёсен проплыли в пыльце,
Ищет, ищет глазами товарищей,
И – забота на белом лице.

 

Повели по дороженьке, мучая.
Вот и всё. Чем ты можешь помочь,
Бесконечная, злая, тягучая,
Бесполезно-бессонная ночь?

 

1986

 

 

 

Зоя

 

Она назвала себя Таней,
Не зная, что в гордой красе
Несломленной, бронзовой встанет
Над Минским летящим шоссе.

 

Не зная, что, убран росою,

Ей горн пионерский споёт.

– Куда вам? До Зои? – До Зои. –

Кондуктор билет оторвёт.

 

И выполненное заданье,
И крестный в бессмертие путь,
И это святое незнанье –
Вот подвига сила и суть.

 

Мы выстоим – главное знала,
Но если б сквозь сумрак и свет
Она хоть на миг услыхала
Сквозь сорок, сквозь тысячу лет

 

Не скрип под фашистской кирзою,
А здесь, у скрещенья дорог,
Хоть это: «Мы выйдем у Зои», –
Московский родной говорок.

 

1986

 

 

 

*  *  *

 

Я знаю – так будет и позже,
И в старческий ветхий покой,
Как нынче, декабрьские пожни
Уколют отцовской щекой.

 

И выхлоп раздастся под кручей,
И всё я увижу не так:
Автобус буксует ползучий,
Приземистый, белый, как танк.

 

Кротами равнина изрыта,
Исхолмлена снежная гладь –
Как будто атака отбита,
И наши остались лежать.

 

1982

 

 

 

В трамвае

 

– Полно, гражданка, тебе обижаться,

Коль неудобно – брала бы такси,

Любишь – не любишь, – придётся прижаться.

Все мы в единой горсти.

 

Спрячь понадёжней готовую фразу,
Нам ведь с тобою не век вековать.
Маму, и ту я не обнял ни разу,
Мог, да не вышло обнять.

 

Каждый в вагоне растерзан, распахнут,
Вспыхнул скандал – и зачах,
Свежестью люди входящие пахнут,
Листья несут на плечах.

 

Вспомнил я дождик и в дождике маму,
Прутья корзины, туман, пальтецо
И улыбнулся трамвайному хаму
Грустно и нежно – в лицо.

 

1987

 

 

 

Космический полёт

 

Мы любим космонавтов наших,
Они не по Тверской-Ямской
Летят. Но путь их тяжкий скрашен
Великой ласкою людской.

 

Тоска раскрытых бездн – отрава,
Но их, причастных небесам,
Звала-ждала и честь, и слава,
И пир, где мёд – не по усам.

 

И оттого, что сердце просит
Домашних милых новостей,
Им на орбиту почту возят
Сто миллионов лошадей.

 

Всё это справедливо очень –
Я тут нисколько не ворчу.
...Но об одном из одиночеств
Сегодня рассказать хочу.

 

Всё вижу старую соседку,
Она жила совсем одна
И выносила табуретку
К тропинке пыльной у окна.

 

Печально и простоволосо

Сидела там все дни подряд.
Какой-нибудь прохожий косо
Бросал недоумённый взгляд.

 

А ей и этого довольно,
Она уже опять жива.
Врастала в землю колокольня,

Тянулись к звездам дерева.
И медленно вокруг светила
Земля круги свои чертила.

 

Упала сгнившая скворечня,
Зарос берёзой огород,

А солнце двигалось беспечно
Вокруг чего-то в свой черёд.

 

И ей пришлось одной, без слова,
Уйти через немного лет
Из одиночества мирского
Туда, чему названья нет.

 

Тот образ в памяти остался,
Кто одиноко жил – поймёт,
Как нелегко он ей давался,
Её  космический полёт.

 

1988

 

 

 

Прошлое

 

Как некое стеклянное цунами
(Когда, и как, и кем возведена?)
Без щели, без просвета прёт за нами
И в спину упирается стена.

 

Её не взять ни долотом, ни лаской,
Не обогнуть и не подрыть ходы,
Участники блокады ленинградской

В неё стучатся с сумками еды.

 

Её проходят некие частицы,

Но людям – век за ней не побывать.

Об этом знают лучше всех убийцы,
Из тех, что не хотели убивать.

 

1981

 

 

 

Хозяин

 

Доволен огородом-садом,

В росинках весь и весь в лучах,

Он вышел в сад с потухшим взглядом,

С похмельным потом на плечах.

 

Стоял, дыша всё горячее,
Всё тяжелей, один из нас,
Шатаясь в шестистах ячеек
Блеснувших стрекозиных глаз.

 

Как жизни верная порука,
Как заверенье: смерти нет,
Делились клетки в перьях лука,
Благословляя белый свет.

 

Пылили от любого вздоха
Цветы, светясь и трепеща,
Вращался тихо ус гороха,
Опору верную ища.

 

«Пора! Не поздно и не рано,

А в самый раз – ты ж знаешь сам!» –

Земли зелёная мембрана

Струила нежность небесам.

 

Везде торжественный порядок
Справлял безмолвно торжество.

...И рвало, рвало закусь с грядок
Немыслимое существо.

 

1983

 

 

 

Следы

 

А. Боровику

 

Как душа вступила в жизнь иную –
Обратилась к Господу: «Прошу,
Покажи мне жизнь мою земную».
И Господь ответил: «Покажу».
Внял Отец Небесный человеку,
И Земля придвинулась, и вот
Видит он извилистую реку,
Струи чистых и нечистых вод.
Видит он на берегу два следа:
«Что за спутник был в моей судьбе?»
И воскликнул Бог: «Чудак, ведь это
Я всю жизнь сопутствовал тебе!»
Смотрит человек, смущеньем занят:
Вот опять один прервался след –
В дни его разлада и терзаний,
Страха, боли – самых чёрных бед.
Не сдержал он горестного вздоха:
«Видел я, как след Твой пропадал.
Отчего, когда мне было плохо,
Ты меня, мой Отче, покидал?»
«Я не покидал, но в дни разлада,
В дни, когда душили боль и страх,
На руки я брал и сколько надо
Нёс тебя, как сына, на руках».

 

1991

 

 

 

Позднее венчанье

 

Шумела осенняя ночка,
Листвой облетавшей мела.
Привиделась женщине дочка,
Что в прошлом году померла.

 

Ой, мама, венчаться мне не в чем,
Дай платье, что шила сестра,

Мне нужен наряд подвенечный,
Мне замуж, родная, пора!

 

И просьба не раз повторилась,

И плакала бедная мать,

И горько однажды взмолилась:

Да как же тебе передать?

 

Сними с меня эту мороку,
А то – хоть с тобою ложись!

Ой, мама, иди на дорогу
И третьей машины дождись.

 

Ты третьей дождись, Христа ради,
Не спутай, тебе говорят!
И в кузов, но только не глядя,
Ты брось подвенечный наряд.

 

Вот третья машина мигнула
И стала. А ночка глуха.
Не спутала мать, но взглянула,
И видит она жениха:

 

Солдатик красивый, усатый,
И с челкой льняною на лбу.
Совсем молодой, неженатый,
В открытом сосновом гробу.

 

Шумела осенняя ночка,
Клубилась за окнами мгла,
Навек успокоилась дочка,
Что в прошлом году померла.

 

2000

 

 

 

*  *  *

 

Станут люди бессмертными. Верю.
Только нам не добраться туда,
Где кровавых столетий потери
Можно все подсчитать без труда.

 

Где не будет ни крови, ни страха
И в тиши лаборант-чародей
По щепотке вчерашнего праха
Различит: кто герой, кто злодей.

 

Он амбарную книгу достанет,
Все запишет своим чередом.
Это ясное знанье и станет
Тем загадочным божьим судом.

 

На своём олимпийском пригорке
Суд рассядется правду поднять.
И не страшным он будет, а горьким, –
На кого ему страх нагонять!

 

Чем жила ты, семейка земная,
Что хотели вы, люди Земли,
Друг из друга легко вынимая
То, что нежно душой нарекли?

 

Как среди преступлений несметных
Вы ещё не забыли о ней?
Нет, скучать не придётся бессмертным
В череде нескончаемых дней!

 

Да, мы дети неслыханной боли,
Братья-сестры всесветной тоски,
Но мы вырастим Добрую Волю,
Сохраним, воспитаем ростки.

 

Топчет их равнодушье овечье,
Сушит кривда и пули секут,
А всего-то наш век человечий –
Только три миллиарда секунд.

 

Мы отдали ей всё по дороге
До твоих неувиденных врат –
Ты поймёшь это сердцем нестрогим,
Неизвестный взыскующий брат.

 

1984

 

 

 

*  *  *

 

Хвойным сумраком густо плеснуло,
От тумана роса на щеке.
В потаённую речку лесную
Ты вошёл на лихом катерке.

 

Невеликое чудо прогресса –
Этот ровный над гладью полет,
Но мотор постучал и – прогрелся,
И победную песню поёт.

 

Ты сегодня с собой не в разладе
И, земную встречая красу,
Распрямившись, стоишь, как в Элладе
Божество на ладейном носу.

 

И проносится мимо родное,
И, от пены вскипающей сед,
Остается за низкой кормою
В два пера убегающий след.

 

Тишь настанет, и скроется катер,
Только ждут берега, не дыша:
Скоро, скоро два вихря накатят,
Всё живое дорогой круша.

 

Вот в волну муравейник обрушен,
Пробил нереста гибельный час,
Вот с семействами береговушек
Трёхметровый осыпался пласт.

 

И покой возвратится не скоро,
И осинки не зря обнялись.
...Человек, подпевавший мотору,
Оглянись, оглянись, оглянись.

 

1983

 

 

 

Щука

 

Она в траве лежала, рядом,
Не засыпая третий час,
Пустым притягивая взглядом
И смертной злобою сочась.

 

Ну что ж, довольно пошныряла
Среди кувшинковых теней
Да из засады посшибала
Килограммовых окуней.

 

Поистязала божью милость,
Её предела не ждала, –
В затонах ведьминых резвилась,
Детишек собственных жрала.

 

Ну вот и всё. Так что ж ты хочешь?
Ведь не укусишь, не сбежишь.
Кому ты взглядом тусклым, волчьим
Опять бессмысленно грозишь?

 

Усни. А мы с тобой не в ссоре,
И то, что ты вот здесь – не месть.
В твоей тоске, в твоём позоре
И царственное что-то есть.

 

Как будто под лилейной гладью
Мерцают донные дворцы,
И всюду в траурном наряде
Скользят печальные гонцы.

 

И столько там теней и света,
Колышутся такие сны,
Так мглисто расцветает лето
Шестиметровой глубины.

 

Горбатятся такие мели,
Так ветер шевелит кугу!

 

И вроде жаль, что нет Емели
Тебе на этом берегу.

 

1984

 

 

 

*  *  *

 

Как пожелтела краёв твоих повесть!
Луг, не спросясь, превратился в трясину.
Церковь уже засосало по пояс.
Бьёт лихорадка осину.

 

Зря тебя мука неясная гложет,
Зря непосильная дума темнеет.
Рада б земля отпустить, да не может.
Нет. Не умеет.

 

Ты на земле мотыльком не увянешь,
Ибо под ношей неопустимой
Неразделимой идёшь ты и вязнешь
В чёрной, родимой.

 

Ты не молил мотылькового бога:
«Дай мне посильную память, иную...»
Так и уходишь, спускаясь полого,
Грудь

разрезая

 земную.

 

1985

 

 

 

Разговор с земляной пчелой

 

Шёл и не заметил я за мыслью,
За старинной думою моей,
Как пчела рассерженно зависла
Впереди, на уровне бровей.

 

Словно бы сгустился воздух горький,
Жуткий веер обмахнул слегка,
И – другие потекли из норки
Кверху, как песчинки родника.

 

– Не ужаль. Ведь здесь моя дорога.
Ты умрёшь. Я буду виноват.
Неужели вправду вас так много,
Золотых, решившихся солдат?

 

– Не пугайся, укусить недолго,
И, опухший, вряд ли ты поймёшь,
Чем он дышит, ясный, росный, волглый,
Этот мир, где странно ты живёшь.

 

Пахнешь ты бумагой и железом,
Но чуть-чуть и свежестью земной.
Со своим сторонним интересом
Проходи, прохожий, стороной.

 

Нам с тобою лучше не встречаться,
Но не пропади ты вдалеке
Хмурый, не умеющий качаться
На гвоздике и на васильке.

 

Знаю, у тебя своя дорога,
Свой оброк осмысленных смертей.
Неужели вправду вас так много,
Тяжело ступающих людей?

 

1981

 

 

 

*  *  *

 

С тобой в эту вербную ночку,
Толкаясь о ветер тугой,
Я проклял свою оболочку,
Но я не имею другой.

 

Любви попрошу как пощады,
Ведь, столькое в жизни терпя,
Душа упаковке прощала,
Пока не узнала тебя.

 

Ты спорить с весной умеешь –
Мир смотрит с открытым ртом,
Как чудом и праздником веешь.
Вот жаль, что ты знаешь о том.

 

Но слушаешь это как новость,
С задумчивым ждущим лицом,
И жаль, что я вижу всю повесть
С банально трагичным концом.

 

А всё же запомни страницу:
Там сумерки, вербы и дым.

 

Вернусь к тебе лет через тридцать

Красивым и молодым.

 

1981

 

 

 

Последняя ночь

 

В желтых сумерках липа цветёт,
Вязкий запах дыханье спирает,
И привычная дума придёт:
Кто-нибудь в эту ночь умирает.

 

И под звон комариный, под стон
Коростелей, цикад и лягушек,
Перед бездной – что чувствует он
Над издёвкой лекарств и подушек?

 

Что природа творит? Забытьё?
Пышны проводы в сырость и стылость!
Этот вечер – жестокость её
Или вера и тайна, и милость?

 

Вера в то, что за той пеленой,
За прощальною гранью суровой
Сон привидится в вечность длиной
О Земле –

    золотой и лиловой.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Коротаю бессонницу,
В поле вьюга клубится.
Повторяю пословицу:
«Мышь копны не боится».

 

Среди морока мутного
Я твержу её снова, –
Много есть в ней уютного,
Полевого, ржаного.

 

Чуть повертишь пословицу –
И блеснёт озорное!
Но не это мне по сердцу, –
Мне открылось иное:

 

В скирдах звёздного праха
Нашим душам селиться.
Нет уставшего страха –
Мышь копны не боится...

 

2000

 

 

 

* *  *

 

Когда невзгодами качаем я,
Когда все кошки на душе,
– Приди, энергия отчаянья,
Приди, – шепчу, – пора уже!

 

И вот, почти совсем покойница,
Среди обобранных садов
Душа, бесплодная смоковница,
Нальётся тяжестью плодов.

 

Все б хорошо, но малой малости
Я у судьбы прошу-молюсь:
Хотя бы плодик мне – от радости,
Пусть не совсем дозрелый – пусть!

 

1992

 

 

 

*  *  *

 

О Руза, как меня ты обнимала,

Заучивала строчки и ждала!
И оскорбляла, и не понимала,
И ночью в отделение вела!

 

Но я и там, на порванной клеёнке,
Читал стихи в томительной тиши,
И плакал о тебе, как о ребёнке,
Забытом пьяной матерью в глуши.

 

А нынче ни возлюбленной, ни другу
Не покажусь. Один на холоду
Я лучше за ночь всю тебя по кругу,
К берёзам прикасаясь, обойду.

 

На Городок придут резвиться дети,
Туман росой осядет на чело,
И вдруг увижу: нет меня на свете,
Совсем-совсем, но это – ничего...

 

1998

 

 

 

В горах

 

Мы в горы медленно въезжали,
Вилась дорога, как лоза,
И дружно женщины визжали,
Когда визжали тормоза.

 

Не повезло мне на соседа,
Я был соседом удручён,
И на тоскливую беседу .
О всяком-разном обречён.

 

Хихикал он: «Мы начитались!
Да чем же так велик Кавказ?»
А горы только начинались,
Как бы шепча: «Сейчас, сейчас...»

 

И за скалой вишнёво-серой
Возник подоблачный колосс,
Не нашей мереная мерой

Открылась пропасть у колёс,

И стих сосед,

Но не от страха –

От оскорбления скорей, –

От планетарного размаха

И от ничтожности своей.

 

Глядеть он попытался строго
Сквозь пыль дорожного стекла,
Но ресторанная изжога
Его помалу развлекла.

 

Поведал вдруг шофёр некстати,
Направив зеркальце на нас,

Что рухнул в пропасть на закате
Здесь грузовик в недобрый час.

 

У края сгрудились шоферы,
И среди них один чудак.

За что? – кричал.
Но это ж – горы!

А ни за что. А просто так.

 

Рассказывал шофёр умело,
Чтоб ехать было веселей?
Чтоб это «просто так» смотрело
Со всех сторон, из всех щелей?

 

– Была машина та военной...
Сосед очнулся, молвил он:

– А смерть, конечно, не мгновенной
Здесь отрицательный уклон.

 

А значит, в невесомой сини
Пришлось секунд примерно пять
Ребятам бедным в той кабине,
Как божьим ангелам, летать.

 

Он где-то занял духа прочность.

Хоть голос чуточку дрожал.

За эту жуть,

За эту точность

Я вдруг его зауважал.

 

А после, в облаке ходячем,
Уйдя в работу с головой,
Мы все автобус наш незрячий
Толкали под моторный вой.

 

– Как ты живёшь?

Чем вы живёте?

Кто смеет смертью нам грозить,

Комки пульсирующей плоти? –

Хотелось каждого спросить.

 

Упрямо, гордо и печально

Толкаем вдаль свои огни.

Что горы нам?

Мы сами – тайна.

Мы – тайна больше, чем они.

 

1988

 

 

 

*  *  *

 

Ко мне постучалась удача.
Что поздно – не стал я корить,
Но дверь отворял, чуть не плача:
Не знаю, о чём говорить.

 

Начать о погоде? Но светлым
Сей вечер назвать не берусь:
То ливнем одарит, то ветром,
То градом осенняя Русь.

 

О музыке молвить пространно?
Но слышу: тоскует душа
В бамбуковой роще органа,
Всесветной тревогой дыша.

 

Политика? Это полезно.
Но снова, в который уж раз
Возникнет знакомая бездна
С тупым отрицанием нас.

 

О гостья! В твоём это вкусе?
Твоя ли мечта и судьба?
Ведь даже отчизна Фирдуси
Сейчас от стрельбы голуба.

 

Ты шла по метели, по теми...
Я сам ведь жалею – не плачь! –
Что нынче не лучшее время
Для милых отдельных удач,

 

1985

 

 

 

*  *  *

 

Ты, Всевышний, прости мне нахальство,
Ты, Минздрав, не пришей мне знахарства,
Но как смертный почую я час –
Родниковой водой подольховой,
Дорассветной росой лопуховой
Я наполню вместительный чан.

 

Я добавлю берёзы листочек

И поэзии несколько строчек,

И вздохну, и туда сигану.

Испытать это будет невредно,

Ну а выйду – бессмертным, наверно.

Если нет – не поставьте в вину.

 

Будет ночка глухая-глухая,
И пойду я, лицом высыхая,
Стороной, чтоб детей не пугать,
И откроется мне понемногу
То, что ведомо ветру и Богу,
И о чём мы так любим гадать.

 

1982

 

 

 

*  *  *

 

Вечера прозрачные волокна
К дому протянулись от пруда.
Здравствуй, память, я открою окна, –
Все равно не деться никуда.

 

В тысячах домов сейчас ты будешь.
А теперь, хорошая, ответь:
Почему ты самых добрых губишь,
Самым честным ты торопишь смерть?

 

1985

 

 

 

*  *  *

 

По владимирской тропке песчаной
Шёл я к бабушке в дальнюю весь,
Вдруг послышался голос печальный:
«Это здесь, это здесь, это – здесь...»

 

Кто окликнул меня – я не понял
И понять не пытался ничуть,
Лишь глаза посветлевшие поднял
На небесную нежную муть.

 

И улёгся под куст, как отшельник,

И услышал опять:

«Это здесь...»

И запел надо мной можжевельник

Колыбельную, смертную песнь.

 

Я услышал её не со страхом,
Не с тоскою, и – руки вразброс, –
Замирая, просыпался прахом
И травою при жизни порос.

 

И какие б ни выправил визы –
Там лежу я, корнями прошит,
Корни серы, а ягоды сизы,
И песочком в глаза порошит.

 

1988

 

 

 

*  *  *

 

Слышал байку я краешком уха:
В город жить переехал мужик,
И в душе поселилась разруха,
Но потом, потужив, попривык.

 

Предрассветные сумерки хмуры.
Как-то раз между явью и сном
Показалось: тревожатся куры, –
Хорь ли, тать ли мелькнул под окном.

 

Отыскал он и тапки, и спички,
И, крестьянский блюдя интерес,
Не проснувшись, в окно по привычке
Свой курятник проведать полез.

 

И тотчас, как подарок астральный,
А отнюдь не земное дитя,
Вдоль деревни чудной, вертикальной,
Полетел, головою вертя.

 

Вот плетёт же народ небылицы!
Видно, правды-то в них – ни зерна.
Но валялся и я в горбольнице,
И не с ним ли стоял у окна?

 

Он вздыхал загипсованной грудью,
В дождевую глядел синеву,
Над асфальтом какие-то прутья
Подставляли дождинкам листву.

 

И дрожали, как память живая,
И тянулись живое спасать,
Словно кто-то продел их, желая
Воспалённую плоть почесать.

 

1987

 

 

 

*  *  *

 

Где женщина? И где друзья?
Зачем счастливым быть не смею?
Ведь знаю сам, что так нельзя,
Когда вся жизнь – прощанье с нею.

 

Под крошево холодных звёзд
Опять ныряю раным-рано
Хлебать за сто промозглых вёрст
Кисель родимого тумана.

 

Там пью и пью густую темь
Всю ночь, по странному хотенью,
И, не отбрасывая тень,
Хожу ссутулившейся тенью.

 

Прости мне, Господи, – лишь здесь,
Где мрак и льдистые берёзы,
Не верю я, что в мире есть
Тебе невидимые слёзы.

 

2001

 

 

 

Колодезник

 

Он водил своей рогулькой,
Посерьёзнел весь,
И сказал: – Колодец гулкий
Выкопаю здесь!

 

Покружил вокруг да около
И невидимой воде
Подмигнул он оком сокола:
– Здесь или нигде!

 

И, по-северному окая,
На валун дурной рыча,
Вырыл коло мне глубокое
До кипящего ключа.

 

Береги, колодец каменный,
В веренице зим и лет
Этот ключ неиссякаемый
До скончания планет.

 

Я сказал: – На свете краше
Нет работы, друг,
Видит Бог, что кроме наших
Нет у Бога рук.

 

2003

 

 

 

*  *  *

 

Мёртвый свет по улице струится,
Не шумит стеклянная трава.
В эту ночь опять мне плохо спится –
Это значит, что душа жива.

 

Соловей ли булькнет, начиная,
Шмель проснется, скрипнет ли засов
Вздрогнет беспокойная, ночная,
Из породы чибисов и сов.

 

Словно в глубь таинственного лаза,
Где родной и чуждый мир притих,
Мы глядим во тьму в четыре глаза,
И её глаза острей моих.

 

1981

 

 

 

*  *  *

 

Евгению

 

Желудёвым да сосенным вея,
Ветерок по террасе прошёл.
Собирайся, сынок, поживее
В те места, где душе хорошо.

 

Мы колодцы пройдём, огороды
И в худые карманы свои
Я просыплю угрюмые годы –
Пусть за мной их склюют воробьи.

 

До Кордона подбросит бибика
Попримолкших, торжественных нас,
Где осыпала мох голубика
Миллионом есенинских глаз,

 

Мне так хочется (чуть виновато)
В твою детскую душу вдохнуть
То, что мне полюбилось когда-то, –
Все отцы эгоисты чуть-чуть.

 

Клён от клёна, от ясеня – ясень
У деревьев. Но не у людей,
Ты уже мне не так-то и ясен
В паутинках каких-то идей.

 

Иногда я с тобою робею,
И смешная досада берёт:
Ты, подобно жучку-скарабею,
Катишь собственный опыт вперёд.

 

Но пускай пробудится, воскреснет
И, однажды тебя посетив,

Не развеется родины-песни
Неизбывный щемящий мотив.

 

Полюбив то, что мне полюбилось,
Дай в грядущее мне заглянуть –
Окажи, окажи эту милость –
Все отцы эгоисты чуть-чуть.

 

1983

 

 

 

*  *  *

 

Что стоишь, качаясь...

 

Поразившая картина:
Из дубового дупла
Нежнокожая рябина
Осторожно проросла.

 

Словно впрямь через дорогу
К милому перебралась.
Успокоилась – и к сроку
Алой ягодой взялась.

 

Словно лишь теперь на месте

Стать её,

Её краса.

Словно грусть старинной песни

Сотворила чудеса.

 

Он морщинистый, дуплистый –
Жданный, встреченный, родной.
...И летят на землю листья,
Вслед за перистым – резной.

 

1983

 

 

 

Ещё о траве

 

Не могу на траву наглядеться.
Так тебя обниму, косогор,
Чтоб на теле моём против сердца
Отпечатался вечный узор!

 

Потянусь к колыбельному сену,
Оступлюсь – в незабудки упасть,
Суну голову львиному зеву
Прямо в сладкую желтую пасть.

 

Будь зелёной, по свету дорога,
Не порвись, стебельковая нить.
Знаю: люди придумали бога,
Не умея траву объяснить.

 

Снова, этому верить готовый,
Чуть не плача, стою, ротозей.
Кто призвал меня в этот медовый,
Шелестящий, жужжащий музей?

 

Но я руку тому поцелую
(Не гадая: он друг или враг),
Кто устроил поляну цветную
По дороге из мрака во мрак.

 

Он вовек не услышит мой ропот,
Хоть и просится с губ: «Ты не прав.
Кто же в этаком месте торопит...»
Но Смотритель берёт за рукав.

 

1983

 

 

 

Лес

 

Молчалив, не привередник,
Не ругается, не пьёт,
И отличный собеседник –
Никогда не перебьёт.

 

Всё ему поведать можно
В час, какого нет грустней.
Он поймёт и – ахнет мощно,
Словно тысяча друзей.

 

Не спасёт от серых тягот,
Но, чтоб так не отпустить,
Даст поморщившихся ягод –
Горечь горечью скостить.

 

Да покажет акварели
С неизбывной глубиной,
Где светло сизеют ели,
Задевая мир иной.

 

И оттуда вздохи полдня
Шлют щерблёную листву.
Ладно, лес, и так я помню,
Что неправедно живу.

 

А когда на поле голом
Оглянусь, махну рукой,
Ты – мохнатым частоколом,
Ты один с твоей тоской.

 

1979

 

 

 

Когда деревня просыпается?

 

В. Щенникову

 

Когда деревня просыпается,
Свои калитки шевеля?
Когда, зевая, бабка мается,
Гремя ведром у журавля?

 

Нет, раньше – от кнута пастушьего,

Здесь не проснуться мудрено.
Да нет – от окрика петушьего,
Когда ещё совсем темно.

 

Возможно, но ещё в полтретьего
Бидонный нёсся перезвон.
Поди попробуй не заметь его –
Вот где её последний сон.

 

Тогда и тьма кругом незрячая,
И мышь летучая, и жуть.
Да нет! – от шепота горячего,
Что бабке не даёт уснуть,

 

Но это ж вечер! Делать нечего,
Решим, чтоб стало ясно всем:
Встаёт деревня поздно вечером,

А может, и не спит совсем.

 

1978

 

 

 

*  *  *

 

Уходя, неловко оглянулся,
Август не вздохнул: «Ещё побудь...»
Но акации стручок свернулся,
Выстрелил мне зернышками в грудь.

 

Я не знаю, что со мною станет,
Я иду на дальний-дальний свет,
И в груди родное прорастает
На путях и перепутьях лет.

 

1980

 

 

 

Моей деревне

 

Ты в памяти моей всегда красива,
Но там гнилушки режет на дрова
Двуручною пилой Анастасия,
С таким ненастным именем вдова.

 

И мне, мальчонке, вдруг приснится сладко
Под нервный ржавый визг издалека
Обнявшая вторую рукоятку
Уютная мужицкая рука.

 

Опилки порошат из низкой тучи,
И сыплет снег из-под кривой пилы,
И сон мой полон зябкой и певучей,
Пугающей и кутающей мглы.

 

Я зрячим был, а ты была красивой,
И вот всплывают в памяти, со дна,
Торцы ольхи – литые апельсины,
Которыми беда озарена.

 

1979

 

 

 

На сеновале

 

Покой души ищу на чердаке.
Не в фолиантах, не на дне рюмашки.
Здесь хорошо откинутой руке,
Зарывшейся в засохшие ромашки.

 

Любого стебля имя назову,

Я тех же мест привядшее растенье,

И в самую любимую траву

Вдруг выплачусь по моему хотенью.

 

Нет, не от века прячусь я во мгле,
Не для того за речкой мы косили.
Здесь тихо так, что слышно все в селе,
А если приподняться – и в России.

 

Плыви, чердак, туманы бороздя
И свой покой великий источая,
Родное постаревшее дитя,
Уставшее, уснувшее, качая.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Снятся мне родины чёрные липы,
Детство, болота полночные всхлипы,
Отсвет реки на стене.
Дым с огородов и утро цветное
Снятся так ясно, что всё остальное
Словно я видел во сне.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Усталое сердце твоё замолчало,
Но дом ты поставил, отец.
И это подворье не кол и мочало,
Не просто конёк и венец.

 

Углы не кропили, порог не святили,
Но, нежить и нечисть круша,
Здесь тихо сияет, как вечный светильник,
Твоя фронтовая душа.

 

Спасибо за поскрип сухой половички,
За смутную в сумерках печь,
Где слово от слова, как спичку от спички,
Ломая, пытаюсь зажечь.

 

Поднимется крыша, раздвинутся стены,
Чердак облюбует звезда.
И впустит изба перелески и степи,
И отсвет войны и труда.

 

Оставить бы людям, простым и весёлым,
Заветную песню свою,
Как нужное что-то, как дом у просёлка
В сосновом отцовском краю.

 

1981

 

 

 

*  *  *

 

Тень упала в реку, зной не давит, не душит,
И с надеждой лопочет ожившая зелень.
Может, в облаке этом – родителей души,
Возвратившиеся, обогнувшие Землю?

 

Не поднялся отец до господних пределов;
Тяжело – не пустили грехи и медали,
Через десять годков мать легонько взлетела,

И друг друга их души в пути угадали.

 

И поплыли в закат, на Смоленск и на Прагу,
Вслед за пушкой отца, над Европой мощёной,
И вернулись в Россию, в июльскую брагу,
Где раскинулась родина мамы – Мещёра.

 

Не пришлось им при жизни поездить, поплавать
Проверяли тетрадки, варили картошки.
На крыльцо выходили о сыне поплакать –
Не с того ль почернели у дома порожки?

 

А сейчас, надышавшиеся океаном
И вдыхая тепло сенокосных угодий,
Засветили глаза свои в облаке странном:
«До свиданья, сынок. Мы пошли». Не уходят.

 

То ль глаза от слепящего неба устали,
Или дрёмную сказку стрижи насвистели?
Но из облака крупные капли упали,
И щипали, и пресными быть не хотели.

 

1980

 

 

 

Грибы

 

Грибы пошли. Моя пора.
На Рузу в дождевых накрапах
Надвинулся ещё с утра
Зовущий в путь старинный запах.
«Ау! Ау-у!» – и там, и тут
Сырые оклики летают –
Как будто молодость зовут,
Как будто детство окликают.
Ты собирайся. И поверь
Среди тумана и растений
Поре находок, не потерь –
Поре больших приобретений.

 

                           *

 

Ты понапрасну повторял,
Что впереди одна усталость, –
Кто столько в жизни потерял,
Тому лишь находить осталось.
Смотри: хвоинками шурша,
Восходит гриб, венчая лето,
Как леса чистая душа,
Как сын возлюбленный рассвета.

 

                           *

 

Как тайны хрупкая печать –
Она опять тот мир осветит,
Где некому «ау» кричать,
Но крикни – и тебе ответят.
Окликнут с пашен и лугов
Удача, молодость, любовь.
Лишь сигарету разомнёшь

И дым развесишь над поляной
Через года пробьётся дрожъ,
Шаги и смех из рощи пьяной.
И ты встаёшь, как в осень ту,
И обнимаешь – пустоту.

Пожарче печку истоплю,
Сковороду к углям приставлю,

                           *

 

И вспомню всех, кого люблю,
И осень русскую восславлю.
Всё гуще тень. Мрачнее лес
Шумит о вечном. Он умеет.
Как подосиновика срез –
В окне стремительно темнеет.

 

1978

 

 

 

Дождь

 

Сушь стояла, когда я спустился
В гул гранитных подземных палат,
Сыро стало, когда возвратился.
Где ты, дождик? Прости меня, брат.

 

Слабый голос капели последней
О дожде мне рассказывал так:
– За тобою бежал он по следу,
Ты его не вернёшь за пятак!

 

По лугам просверкав, по опушке,
Напоследок расщедрился дать
И твоей деревенской макушке
Освежающую благодать.

 

Он по стокам ушел, по кюветам,
Ты его не видал, не слыхал,
Ты еще пожалеешь об этом!

Так обидчивый дождь высыхал.

1977

 

 

 

В липах

 

От пепельной мглы

С очертаньем летящей совы

Обрушилась липа,

Открыла кусок синевы.

Приблизился Космос,

Запахло горелой корой.

Зачёркивал небо

Пчелиный мятущийся рой.

И падал на землю,

Рождённый в борьбе и трудах,

Мёд праведный, тяжкий

Слезами тягучими в прах.

Мы тихо стояли,

И как разрешить мы могли

Старинную тяжбу

Гневливых небес и земли?

Мы просто стояли

И тихо смотрели с тобой,

Как дождь зачеркнул

Золотой обессилевший рой.

Чтоб не было горя,

Чтоб липам другим не упасть,

Хотелось мне мёдом

Измазать небесную пасть.

...Года пролетели,

Но, ветром коснувшись чела,

Напомнила это

Влетевшая в сени пчела.

Смахну я её

И до вечера к липам уйду,

В далекую молодость –

В сладкую эту беду.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Берега позёмкой обметало.
Я в осоку ломкую войду:
Сотни светлых пузырьков метана
Под ногами хрупают во льду.

 

А вглуби, хоть ухо и не слышит,
Ил зелёно-бурый вороша,
Все-таки ворочается, дышит
Речки замурованной душа.

 

Жутко от январской акварели,
Но в лиловый сумрак и мороз
Ей приснились лягушачьи трели,
Жестяные шорохи стрекоз.

 

И тепло зелёных от прополки
Женских рук, и высверки мальков,
И коней опущенные холки,
И венок из блёклых васильков.

 

До сих пор она его колышет,
В полынье до камушка видна.
Потому и выжила, и дышит,
Потому не вымерзла до дна.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Нога утонет; чуден снега срез,

Как мрамор, он в загадочных прожилках,

Метели и капели отложили

Свои пласты, следы своих чудес.

 

Слепило небо, леденила тьма –
Чтоб ничему не выпало забыться,
Старательно храня свои событья,
Пирог слоёный выпекла зима.

 

Там крестики ворон и зверя шаг,
И сломанная лыжа, и шерстинка,
Сосны чешуйка, ельника хвоинка –
Глухого леса спящая душа.

 

...Я тоже был как ледяной музей,
И я хранил, – хранил светло и строго
Разлуки, встречи, голоса друзей.
Следы удач и горя у порога.

 

Я думал: мне копить, копить, копить,
Задумчивого не терять старанья,
И думал я – ничем не растопить
Медлительные лет напластованья.

 

Но ты пришла – и рухнули снега,
И свет ударил, резок и отчётлив,
И день взошёл для нового отсчёта,
И паводок не держат берега.

 

Беспамятства у новой жизни нет, –
В тебе вся память прошлого, весь свет.

 

1977

 

 

 

К тебе

 

Исхудал, зарос, устал,
Не унять движений резких.
По пути перелистал
Десять тысяч перелесков.

 

Бегал щёки остудить
В тамбур в полночах колючих,
Пряча взгляд, чтоб не смутить
Сонных и благополучных.

 

Веки трогал снег с полей.
Спал тревожно, где придётся,
И на станции твоей
Слушаю, как сердце бьётся.

 

Вышел с реденькой толпой –
Вот и домик над горою.
Сны сбываются порою –
Что ты, сердце! Бог с тобой!

 

1978

 

 

 

*  *  *

 

Я с любовью дикой и тревожной
Очутился – помнишь, помнишь ты –
Среди тонкой, девичьей, творожной,
Вязаной и тканой чистоты.

 

Всё во мне грозило и молило,
Воздвигалось, рушилось, звеня.
И тогда со страстью, как Мальвина,
Переделать ты взялась меня.

 

И для той великой переделки
Тёмного чужого бытия
Набежали мамки, няньки, девки
Векового женского чутья.

 

Но напрасно била ты в ладоши,
Посылала голос на верха –
Был я тот же, дикий и заросший
Нежностью небритого стиха.

 

И любовь свою через неделю
Ты не без душевного труда
Отложила, словно рукоделье,
То, что не удастся никогда.

 

1984

 

 

 

*  *  *

 

Мне принесли твою весточку вечером –
Маленький белый лоскут.
Все же отспорил тебя я у вечности,
Пусть на десяток минут.

 

Нынче душа не отпросится по миру –
Звёздочкой вспыхнет в окне.
Если писала, то, значит, и помнила,
Думала ты обо мне.

 

Пусть о губах твоих о заколдованных
Знаю не я, а конверт,
Тот, что лежит под моими ладонями,
Всё же на тысячи лет.

 

Где-то ведь эти минуты останутся,
И до конца моих дней
Эта записка со мной не расстанется –
Крохотка жизни твоей.

 

1976

 

 

 

*  *  *

 

Года идут. Не брошусь я с обрыва,
Ни причитать не стану, ни кричать.
Любимая ушла. Её сокрыла
Замужества надёжная печать.

 

Но снова ветер дёргает калитку
И прибавляет резвости ручью,
И вновь полустихи-полумолитву
Я о тебе, исчезнувшей, шепчу.

 

В районке их берёт редактор мглистый.
Молитвы не доходят, как дошла
В твоё окно с коленей тракториста
Гармошки обормотная душа.

 

Сейчас, в пару от тёплого дождя,
В твоей прихожей, грохая кирзою,
Он, пахнущий бензином и грозою,
Тебя целует, тычась, как дитя.

 

Года идут. Не брошусь я с обрыва,
Со мной грустит по долгу службы ива,
А я пишу – и кругом голова,
И в сумерках мне классики ревниво
Нашёптывают нужные слова.

 

1983

 

 

 

*  *  *

 

Быть может, этот лёд ещё растает?
И, может быть, тревожусь рано я?
Но сбились в отлетающую стаю
Любовь моя и молодость моя.

 

Осенняя прощальная тревога!
Им ветер стужи крылья заломил.
Я принял всё, я им махал с порога,
Я в первый раз вот так их полюбил!

 

...А вдруг ещё вернутся к роще клейкой,
К остывшим гнёздам, к будущей семье?
И эта моя вера Серой Шейкой
В сужающейся кружит полынье.

 

1975

 

 

 

*  *  *

 

К тебе, спокойной и пригожёй
И расположенной ко мне,
Иду, на бобика похожий,
Как босиком среди камней.

 

Стараюсь выглядеть приличней –
На эшафот? На пьедестал?
Мой мир, взъерошенный, привычный,
За мной на цыпочки привстал.

 

...Иду назад, сшибая грядки –
Прощай, надежда и печаль!
Чудес не будет. Все в порядке.
И всё же очень чуда жаль.

 

Оно мне так сегодня нужно,
Что, возвращаясь, заодно
Я босиком пройду по луже
И воду превращу в вино.

 

                                       1976    

 

 

 

Выпускной вечер

 

Летают пары по паркету,
Сквозняк гуляет в голове.
Друг задымился! Сигарету,
Забывшись, спрятал в рукаве.

 

Тьма за окном, и до столицы
То островками, то подряд,
Белея, словно выпускницы,
Там одуванчики стоят.

 

Бросай курить. Иди к подруге,
Неси ей главные слова.
Ещё неясен смысл разлуки,
И только музыка права.

 

Ты не пошёл, ты передумал,
Но где она и где ты, друг?
Как будто майский ветер дунул
На одуванчиковый луг...

 

1985

 

 

 

*  *  *

 

Вызвали из кинозала,
Он пробрался по стене,
Долго били чем попало
По зубам и по спине.

 

Он очнулся возле клуба –
Не ругался, не дурил:
Сплюнул кровь, потрогал зубы
И у них же прикурил.

 

А назавтра той сторонкой,

Где бока больные мял,

С той же самою девчонкой

До полуночи гулял.

 

Он теперь с другой, наверно:
(С парты знаю молодца),
Но прошлась тогда царевной
Та, не с нашего конца!

 

1982

 

 

 

Костёр

 

С хорошей девушкой

Одной

Сквозь лес дождливый,

Шепотливый

Родной ненастной

Стороной

Я шёл угрюмый

И счастливый.

 

Взгляд упирал в листву

И в муть,

В промоин глиняные

Стенки,

Чтоб только вправо

Не взглянуть –

Туда, где мокрые

Коленки.

 

Я не был на язык

Остёр,

Так чем блеснуть на первый

Случай?

Конечно же, разжечь

Костёр,

Уютный, вьющийся,

Трескучий!

 

Он за меня расскажет

Ей,

Что на земле вдвоём

Светлей.

Скорей!
Сосновые сучки

Шалашиком располагая,

Шептал я:

«Небо, помоги!

Ты посмотри, она какая!

 

Какие поступь и глаза!»
Но взревновали небеса.

 

Уже и ветви шевеля,
Дождь разгулялся
Оголтело.
Шестую спичку вдоль

Деля,

Я понял, что не выйдет

Дело.

 

И правда, зашипев,

Зачах
Несостоявшийся

Очаг.

 

Кто мне её теперь
Вернёт?
Без поцелуя
Под грозою
Простились мы,
И вечер тот
Уже как будто
В мезозое.

 

И так немыслимо далёк

Тот дождь в линеечку

Косую,

Но я на память уголёк

Унёс

И вот сейчас рисую

Пейзаж с погодою

Дурной

И под осинкой скользкой,

Нежной

Её,

Следящую за мной,

И с любопытством,

 и с надеждой.

 

1983

 

 

 

Память

 

И ни вырвать её, ни оставить, –
Так ли, этак ли – плохи дела:
Прилетела калёная память
И в живое вошла, как стрела.

 

И в нелёгком соседстве, ночами,
Резкой болью означивши новь,
Гонит сердце, как прежде, толчками
Молодую и глупую кровь.

 

Это ты проступаешь сквозь морок,
Я тебя различаю едва,
Но взбегает ручей на пригорок,
И к ветвям прирастает листва.

 

1987

 

 

 

*  *  *

 

Берёза в ледяной глазури,
Лыжня в сугробах – на прострел,
И у того глаза разули,
Кто дальше носа не смотрел.

 

Глухие слухом прорастали
И слушали, как в тишине
Берёзы льдяными перстами
Звонят оглядчивой весне.

 

А я догадывался грустно,
Что этой сказкою храним
Запас и для шестого чувства,
И следующего за ним.

 

Но их не вырвать из забвенья
С тех пор, как вихрь тебя унёс,
И не нарушить их успенья
Колоколам любых берёз.

 

1987

 

 

 

*  *  *

 

Раскачали вдоль просеки ели
Пламя белок на шишках-свечах,
Голубая тоска по капели
В остановленных дремлет ручьях.

 

Этот лес, тишиною хранимый,
Чтоб от белого сна не пропасть,
Сохранил отпечаток любимой,
Где, резвясь, я помог ей упасть.

 

Сохранить мы любовь не сумели
Не берёг я тебя от обид,
Как берёг он его от капели,
От железных лосиных копыт.

 

Был я в марте в лесу том печальном,
На меня он тревожно глядел.
Хрусталем отливал отпечаток,
А в апреле на небо взлетел.

 

Так свети мне с небес укоризной,
Так свети мне надеждой пустой,
Пролетая над тихой отчизной
И над всякой моей суетой.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Что прошло – то не вернётся, –
Может, этим мир и жив?
Пусть она с другим смеётся,
Ручки белые сложив!

 

Кто охапку от былого
Бережёт. Кто полгорсти.
Я-то с пылу молодого
Столько взял – не унести.

 

Но пускай я и заплачу,
Не найдя таких же дней –
Я её ли не богаче
С этой памятью моей?

 

За студенческой столовкой
Вон они средь тишины,
Но ни омут, ни верёвка

Мне сегодня не нужны.

 

Что он смотрит чемпионом?
Я водил её и сам
По еловым, по кленовым,
По немыслимым местам.

 

На глаза надвину кепку,
Подойду, покой храня:
– Не целуй её так крепко,
А то вспомнит про меня.

 

1975

 

 

 

*  *  *

 

Милая моя, невозвратимая,
Прежняя, далёкая, родимая!
За каким-то облаком пропавшая,
То ли песней, то ли сказкой ставшая.

 

Мне противно боль свою укачивать,
Да ещё в цветы её украшивать
По веленью сердца несогретого,
Да ещё судьбу лепить из этого.

 

Я найду тебя за перелесками,
Я найду тебя за снежным крошевом,
Я найду тебя за переплесками,
Я найду тебя, моя хорошая!

 

Отзовись! А то, кряхтя и шаркая,
Отыщу, а ты, как эта... в ступочке...
И заплачем, презанятно шамкая,
О любви на солнечном приступочке.

 

1984

 

 

 

*  *  *

 

На тебя я когда-то молился,
Презирая земной интерес,
Но, устав, атеистом свалился
С недостроенных мною небес.

 

Я зрачком к окуляру прижался –
И увидел шарниры миров.
И, забывшись, вовсю надышался
Злой отрадой смертельных паров.

 

Но нисходишь ты в тайные даты,
В ясном нимбе небесной тропой.
...Что он может, – уродец хвостатый,
Аргумент заспиртованный мой?!

 

1987

 

 

 

Думаю о тебе

 

Степная даль тревожна и свежа,
Над гарнизоном сумерки повисли.
Я сдам наряд, умоюсь не спеша,
Проверю всё: лицо, одежду, мысли.

 

И в дебрях заповедной темноты
Очищу душу от недоброты.

 

И пусть на час всего, а не на век
Забуду всё, чем жалок человек.

 

И, перебрав своё житьё-бытьё,

То тёмных дней, то светлых мельтешенье,

Я воскрешу всё лучшее моё,

Тая полуулыбку предвкушенья.

 

Я призову всё чистое в судьбе.
Спрошу себя. Помедлю осторожно.
Решу, пора! Уже, наверно, можно.
И стану думать. Думать о тебе.

 

1978

 

 

 

*  *  *

 

Заслоняешься неделями
И годами, а пока
Что с оставшимися делать мне
Тридцатью ли, сорока?

 

Сорок раз дорожки высохнут,
Вспыхнет май. В сырой пыли
Сорок раз мне шею вывихнут

И обманут журавли.

 

Пропадать в нелёгкой зависти
К прошлым дням и ждать, когда
Растеряют душу заросли,
Тайну – небо и вода?

 

Все бездарней и никчемнее
Что во мне и что со мной.
Ты была звездой вечернею,
Выпрямляла путь земной.

 

Но рассвету, как союзнику,
Подмигну – и буду жить.
Жизнь потрачу, чтоб на музыку
Жизнь твою переложить.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

О душе ли думали, о теле,
О постылой бренности земной?
Но друг в друга так войти хотели,
Чтоб не знать пространства за спиной.

 

Чьи-то дёсны время их жевали,
Оттого, наверное, в конце
Одного дыханья возжелали
И двух лиц в одном родном лице.

 

Их заря на ложе заставала,
И на ложе заставала мгла,
Но природа их не понимала
И, стремясь помочь, не помогла.

 

Только дни тонули за холмами,
И в крови приплясывал дикарь,
И, как ангел, шелестя крылами,
Осыпался старый календарь.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Возлюби врагов своих

Св. Писание

 

Я возлюблю врагов своих –
Такое вправду может сбыться, -
Ведь есть во мне к нападкам их
Хотя б простое любопытство.

 

Мы разные, но мы – семья,
Чего не встретишь промеж милых!
Лишь одного врага – себя –
Я возлюбить уже не в силах.

 

1997

 

 

 

Разлука

 

Строгие глаза свои скосила,
Но не обманул покой лица:
Да, сейчас заплачет некрасиво,
Отдаваясь плачу до конца.

 

Но до вздрога первого, до звука
Объясни – за что мне эта месть,
Эта возвышающая мука,
Эта незаслуженная честь?

 

Светлое моё во мне лютует:
«Лучше б раньше сгинул ты во мгле!>
Темное моё во мне ликует:
«Крепко твоё место на земле!»

 

Так играют эти светотени,
Но уже расплакалось всерьёз
Тоненькое хрупкое растенье,
Всё из чёлки, нежности и слёз.

 

Но уже умолкла виновато
С махонькой слезинкой на весу,
Угадав, что страшная расплата
Ждёт меня за каждую слезу.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Я вспомнил: всю жизнь ты поодаль,
Я вспомнил, что мы не враги,
Стряхнуть мою сонную одурь,
Родная, навек помоги!

 

Ведь я не колода, не пень – я,
Ведь что-то светилось в груди,
От тяжкого оцепененья
Для тихого райского пенья
Под самый закат – разбуди!

 

Пусть горько от жизни пропащей,
Уже ничего не успеть,
Я всё-таки был настоящий,
Теперь, перед бездной стоящий,
Я буду молчать или петь.

 

О том, как мы жили, как были
Под кровом владимирских звёзд,
О том, как я сунул кобыле
Судьбу свою – прямо под хвост.

 

2003

 

 

 

*  *  *

 

Нет тебя, и во мне – пустота,
Ледяная, знакомая – та.
Только я с пустотой не борюсь,
Потому что её не боюсь.

 

Потому что сбегутся ветра,
Угадав невесёлое место,
Где пустынно, привольно, нетесно,
Где гулять наступила пора.

 

Вот и рой мотыльковый свистит,
Ведь, как правило, в случае этом
В пустоте начинает светить
Нечто чистым и горестным светом.

 

И зверьё наползет под ладонь,
Укрываясь от всяких погонь.

 

Всё вернётся: и сон, и дела,
И весна, и надежда пустая,
Но ты столько с собой унесла,
Что и с этим тревожно, родная.

 

1982

 

 

 

*  *  *

 

Не хочу я на века прославиться,
Не хочу я молодость вернуть,
Только с этой женщиной состариться
Дай на этом свете, Кто-нибудь!

 

Одолжи мне, Кто-то, сил Атлантовых,
Чтобы все-таки пробиться к ней
Сквозь толпу родимых и заплаканных
И добра желающих людей.

 

Неземное одолжи мне мужество
Взгляд от взглядов этих отвести,
Расколоть их горькое содружество
И Аллеей Вздохов проползти.

 

Странными им явятся их тяготы,
Если вдруг увидят (на беду),
Как я рву заснеженные ягоды
Той любви в завьюженном саду.

 

Как целую мёрзлое мгновение,
Прошлое кляну житьё-бытьё.
Я б дождался их благословения,
Но уже старею без неё.

 

А она вовеки не состарится,
Молодость свою во мне храня.
Ну и пусть любимая останется
Юной за себя и за меня.

 

1985

 

 

 

К любимой

 

Прочь катись та проклятая ступка,
Где сумел полжизни истолочь,
Нынче ночь решенья и поступка,
Славная, отчаянная ночь!
Нынче ничего не под вопросом,
Нынче у порыва – все права.
Кружевами тлеет по откосам
Рыжая отжившая трава.
Убивать пространство – где он, метод?
Что за расстоянья на Руси!

Этот телеграфный столб и этот,

Господи! Скорее пронеси!

Господи, в твоей ведь это силе, –

Чтобы сбылся мой полночный бред,

Чтобы ничего не изменили

Эти полтора десятка лет!

И ещё: когда за дверью плотной

Вдруг раздастся голос и шаги, –

Помоги смирить в глазах голодный

Огонёк безумья и тоски.

Дай галантерейность в разговоре,

Ведь она росла на милом вздоре,

Хлестаков – мой идеал уже!

Пусть пуста! Да разве это горе?

Мы потянем на одном моторе –

На моей обугленной душе.

Господи, прошу совсем немного:

Только б не спугнуть её с порога,

В ней былое наше воскреси!

Ты ведь знаешь способ, знаешь метод.
...Этот телеграфный столб и этот,
Господи! Скорее пронеси.

 

1989

 

 

 

*  *  *

 

Коль родная мне будет не рада –
Я скажу ей, покой сохраня:
– Я дурак, я – персона нон грата,
Я исчезну в течение дня.

 

А когда я очнусь среди рая
И увижу, что это не сон,
Улыбнутся мне, стол накрывая
На десяток таких же персон.

 

И когда возгремят наши речи
И равнинные песни – вразброс, –
Ветерок принесёт издалече
Горсть её расколдованных слёз.

 

1989

 

 

 

*  *  *

 

Заехал я вечером
Нечаянно вроде бы,
Совсем опрометчиво
К любимой на родину.

 

Просторная улица
В индюшках и зелени,
А мне-то всё чудятся
Покои музейные.

 

Вот домик окраинный –
Ни плача, ни ругани.
Там чисто и праведно,
И мыто, и стругано.

 

Гляжу за калиточку
На поросль жасминную,
Сужу по наличникам,
Как любят любимую.

 

И стыдно, и жутко мне
Стоять под скворечником, –
Транзитным ли жуликом,
Гастрольным ли грешником.

 

Нежданный-непрошеный!
А муж через улицу
Глядит огорошенно,
Излишне сутулится.

 

Куда она денется!
Тревога напрасная.
Тепло ль тебе, девица?
Тепло тебе, красная...

 

1984

 

 

 

*  *  *

 

Я услышал народ и природу:
Если хочется помолодеть –
Постарайся на пламя, на воду
И на женщину чаще смотреть.

 

Только пламя должно быть гудящим,
И текучей должна быть вода –
Неуёмной, поющей, поящей
И любимою – женщина та.

 

Разве юные глупые годы
Возвращать наступила пора?

Но смотрю на текучие воды,
На дремучую морду костра.

 

Лишь одна остаётся забота,
Об одном только сердце болит:
Есть любимая в мире, но что-то
Мне взглянуть на неё не велит.

 

То ли дикая, трудная нежность
С перехлёстом, с избытком огня,
То ль моя обречённая внешность,
Что отчаянно лжёт на меня.

 

То ли робость моя, то ли дурость,
Но, набрав не по возрасту лет,
Оставляю, народная мудрость,
Неисполненным третий завет.

 

1985

 

 

 

*  *  *

 

Этой ночью видно

Цепь над колодцем,

За резьбой наличников –

Чьи-то сны.

И, покинув тень,

Легко уколоться

О скользнувший над тенью

Луч луны.

Вот моя пора.

И куда ни глянешь –

Все тропинки ночи

Ведут в покой

Среди сосен, спорящих:

Кто стеклянней

Над стеклянной

Вызвезденной рекой.

Был я солнцепоклонник,

Была ты былью,

Пусть совсем несолнечной

(Для невежд).

Подвели меня восковые крылья

Из ребячьих робостей

И надежд.

И теперь в негибельном

Свете этом

Я одной луне

Про своё шепчу,

Потому что сам

Отражённым светом,

У тебя запасённым,

Давно свечу.

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Ты спроси попробуй у любого,
Ничего, что подошёл не с тем:
Почему от дыма голубого
По земле – коричневая тень?

 

Почему у белого налива
Все листочки обложила ржа,
Почему от светлого наива
Близко до пожара и ножа?

 

Почему для мира нужен порох?
Ну а мне – глаза твои, рука?
Неужель для пыток, от которых
Содрогнутся Средние века?

 

1988

 

 

 

*  *  *

 

Я спал. Надо мной ты склонилась.
Задумалась, видно, про нас.
И, вспыхнув, слеза покатилась
Из глаза в прикрытый мой глаз.

 

Упала и стала моею?!
И что-то рванулось во мне –
Как будто я плакать умею,
К тому же ещё и во сне!

 

Как будто бинтами связали,
И вот я, тяжёлый, большой,
Под капельницей со слезами
Лежу с пересохшей душой.

 

Её капилляры пустые,

В лишайниках ломких покров,
Но, словно у панночки в «Вие»,
Слеза превращается в кровь.

 

И надо проснуться, проснуться,
Просунуться из забытья,
Прижаться к тебе, ужаснуться,
Что эта слеза – не моя.

 

Что столько забыто, избыто –

Как молью потрачено – лет,

Но здравствуй, но здравствуй, промытый,

Слепящий, сияющий свет!

 

1983

 

 

 

*  *  *

 

По моим болотам ходит холод,
На земле теперь хозяин – он.
Ходит холод, ищет тех, кто молод
И кого одолевает сон.

 

Дружески он мне потреплет чёлку,
Но ему меня не обмануть –
Я-то знаю: холод ищет щёлку,
Трещинку, чтоб в душу заглянуть.

 

Я туда пускать его не буду,
Пусть уходит в свой лиловый дом, –
Медленную, вязкую остуду
Трудно будет выкурить потом.

 

Мне изведать это приходилось –
В час, когда любимая ушла,
Помню, как нечаянно схватилась
Ледяными иглами душа.

 

Но прошло, отмякло, отпотело,
Отогрелось всё-таки в груди.
Пусть не очень... Но не в этом дело.
Слышишь? На болота уходи!

 

1979

 

 

 

Фотоальбом

 

Романчик был бы так, пустяк,
Просвет средь кочевого быта,
В дороге каждый холостяк,
Гусарик! Пень ему в копыта...

 

Привычный грех, приличный дом,
Где он любил почти нелживо.
...Но что ж он взял фотоальбом,
Когда хозяйка предложила!

 

Куда-то по делам ушла
И тем развлечь его хотела.
Дремала праздная душа,
Гордилось подвигами тело.

 

– Взгляну! Меж глянцевых страниц
Закладкой – вылинявший фантик,
Младенец кормит хлебом птиц,
Как ангелок. И сбоку бантик.

 

А дальше – ясли, детский сад,
Веранда с летнею истомой.
Он, как угрюмый супостат,

Побрёл вдоль жизни незнакомой.

 

Он и своё листал житьё:

И дым, и лязг, и смрад кочевий.

...Да нет! Готовили её

Не для дорожных приключений.

 

Нос к носу с истиною той
Сидел он, пень ему в копыта,
Что всем им свадебной фатой
Всё в грезах девичьих покрыто.

 

Он думал: – Боже, что со мной?
Ведь я уже как изначала
Знаком и с этою волной
У потемневшего причала,

 

И всей печалью этих мест!
И ночь была. И было утро,
Прощанье и его отъезд,
И больно было, было трудно.

 

1999

 

 

 

*  *  *

 

Это был бы романчик обычный,
Безобидный, а может, дурной,
Чуть греховный, но в меру приличный
Столько было таких под луной!

 

С любопытной завязкой, с развязкой.
...Если б дождь не посыпался вдруг,
Если б серой обветренной сказкой
Не зацвёл отплывающий луг.

 

И на трезвом угрюмом закате,
Что вдали разметался, багров,
Не понёс меня медленный катер
С облетающей краской бортов.

 

Быстрина по дуге проносила,
Ты возникла на круче, одна,
И меня просквозило, пронзило
Неизбывное имя: жена.

 

В тёмных безднах промозглого мая
Ты спускалась к воде, на песок,
Как ребёнка, к щеке прижимая
Приготовленный мне узелок.

 

Столько было на свете обманов,
Но шуршала осока вдали
Не обрывками пляжных романов,
Не пыльцой мотыльковой любви.

 

Нам с тобою не вышло проститься,
У разлуки глаза глубоки,
Но заложена будет страница
Тёплой прядкой тумана реки.

 

Вот гудками мой катер зальётся.
И в последнем вечернем огне
Я поверю, что здесь остаётся
Всё, что в жизни отпущено мне.

 

1982

 

 

 

Прощальный разговор

 

– В ноги поклонюсь, а хочешь – поясно,
Но иди. Чуток уже до поезда!

– А зачем тогда на шею бросилась?

– Да не знаю. Опростоволосилась.
Что-то вдруг почудилось родимое,
Дорогое и неотвратимое,

Как улыбка – чудная, несчастная,

Ну а что ж я – дура безучастная?

А со мною ничего не станется,

Шмель взлетел – еще стройней фиалочка,

Вспоминай меня до первой станции,

Ну а трудно – так до полустаночка.

 

1982

 

 

 

Осенняя буря

 

Дул ветер то низом, то верхом,
Ползла и шипела листва,
Покуда он ехал и ехал
К любимой. В святые места.

 

Равнина мутнела от ветра,
Пространство кривило лицо.
Любил он её безответно.
Расстались. И вдруг – письмецо!

 

А ветер на рыжие склоны
Бросался, внезапен и груб.
И подпись: «Вдова из соломы...»
И оттиск накрашенных губ.

 

Он знал обольщенья искусство,
Он пошлость на помощь призвал
Но слишком тревожно и грустно
Осинник рябой трепетал.

 

Гудели кусты чернотала
В неистовой местности той.
Вошёл он. Она хлопотала
Над жаркой чугунной плитой.

 

Но рваным осинником нервным
Ещё он как будто шагал,
И чувством своим непомерным,
Наверно, её испугал.

 

Нет чтоб посидеть-покалякать,
И лишь незаметно, в конце,
Пойти и – от счастья поплакать
На чёрном от бури крыльце.

 

2000

 

 

 

*  *  *

 

Жду утра, чтобы встретиться с тобой,
Пусть день и вечер пробегают мимо,
Пусть жизнь идёт, пусть сердце – это мина,
Где механизм налажен часовой.

 

О, сутки так задуманы давно,
И, видимо, расчётливо и мудро,
Что не подарят нам сплошного утра –
Оно у них бывает лишь одно.

 

Когда ты возникаешь предо мной
Какой-то незаслуженной наградой,
Окружена незримою оградой,
Мир заслонив, огромный и цветной.

 

1976

 

 

 

*  *  *

 

Ты с любимою расстался
Лет не тридцать ли назад?
И все тридцать осыпался
У неё осенний сад.

 

Та же там скрипит скворечня,
И всё тот же дождь идёт,
И она тебя, конечно,
Молодёшенькая ждёт.

 

Даже памятью нечасто
Ты дерзал туда вступать –
В то неслыханное счастье,
В тот нестихший листопад.

 

Где они, твои помехи?
Горизонт – со всех сторон!
Вот теперь бы и поехать,
Да тебе ли тот перрон!

 

Да тебе ли та невеста, –
Ты себя не сохранил.
– Уж пора костям на место, -
Про себя заговорил.

 

1998

 

 

 

*  *  *

 

Уже, как в юности, не ест
Охота к перемене мест,
Их столько набралось, любимых,
Что все проведать – мочи нет,
Хоть беспокоит, дразнит свет
Причалов, храмов голубиных.

 

Сижу в прокуренной ночи,
А где-то спят Боровичи,
Мосток, зелёный по колена,
Шумит осенняя Тверца,
Пылит орловская пыльца
В лугах с раструшенного сена.

 

Есть гордый город на холме,
Туда добраться просто мне,
Но как мне прошлого добиться,
Как мне заставить-упросить

Туман не плыть, а – моросить
И делать мраморными лица.

 

Есть в мире женщина одна,
Как возвратить мне, чтоб она
По лунным камешкам бродила?
Да и сценарий мой к тому ж
Не утвердит законный муж –
Он сам какое-то светило!

 

Твержу себе: «Пора, пора!»

Но раздирают вектора

Разнонаправленные, разом.

Я над решеньем тщетно бьюсь

И – вновь на месте остаюсь,

– Нельзя... – мне шепчет поздний разум.

 

1992

 

 

 

*  *  *

 

Мне с небес звучал твой голос близкий.
Это он помог преодолеть
Столько лет без права переписки,
Что когда-то означало смерть.

 

Писем я не слал, но уж и пылки
Были те посланья от меня,
Что шептал в порожние бутылки
И швырял в водовороты дня.

 

Без надежды я бродил вдоль брега,
Уставая думать и дышать.
Тут станок железный Гутенберга
Стал мои посланья умножать.

 

И пропела дверца потайная,
Чудным звуком заглушая тишь.
Боже, не былая, не иная –
Вся – моя! – передо мной стоишь.

 

Был я в жизни мудрецом наивным,
Пастухом и воином я был,
Но успел – не позднею Наиной
Я тебя, хорошая, добыл.

 

Говоришь: – Стихи не бабье дело,
И не их напев меня принёс,
Нет. В журналах нос я разглядела,
Вспомнила владимирский твой нос.

 

2002

 

 

 

*  *  *

 

Алине

 

Я тебя заслоняю от ветра:
Не хочу, не хочу, не хочу,
Чтоб исчезла тоскливая вера,
Что смеяться тебя научу.

 

Постоим возле нашего дома,
Погуляем вдоль тёмной куги,
Больно мне, что тебе незнакомо
Вот такое пожатье руки.

 

Видишь: тьма накопилась в овражке,
Видишь – губы заботой свело.
Я тебе собираю ромашки,
Чтоб скорей на земле рассвело.

 

1981

 

 

 

*  *  *

 

– Чем торгуешь, цыганка?

– Тенями.

– Дай же тени родителей мне,
Тень вечернего луга с конями,
Тень берёзы на пыльной стерне.

– Я не теми тенями торгую,
А я теми, что лягут у глаз,

Чтобы князь не смотрел на другую,
Как случается часто у вас.

 

Чтоб смотрел на свою –
До озноба,

Чтоб любить ему было не лень.
Покупай, дорогой, для зазнобы
Вот хотя бы лиловую тень!

 

Ты напрасно, цыганка, хлопочешь,
Я давно от любимой вдали,

И потемки её одиночеств

Ей глаза синевой обвели.

И она через мглу вопрошает:

Мол, теперь я смотрюсь хорошо?

Так любимую украшает

Тот, кто Землю измерить ушёл.

 

Мне об этом рассказывать трудно,
Хоть беседовать славно с тобой.

Коли так, то – прощай, изумрудный,
Видишь: смотрит сюда постовой.

 

1983

 

 

 

*  *  *

 

Ты уходишь. Скрипнула калитка.
Здравствуй, боли чистая струя!
Это не стихи и не молитва,
Это просто – милая моя!

 

Как пусты осенние просторы,
Сколько в небе черного огня!
Я целую землю, по которой
Ты идёшь со мной и без меня.

 

Я целую небо, листья, лужи –
Всё святое рядом и вдали,
Я целую – пусть мне будет хуже! –
Всю отраву неба и земли.

 

И туман, и мокрые поленья,
Рукава ветров, грачиный грай, –
Да простит мне это исступленье
Мой негромкий, ненадрывный край.

 

А тебя всё это не коснётся,

В уголёк пожар упрячу я.

Пусть спокойной милая проснётся.

С добрым утром, милая моя!

 

1984

 

 

 

*  *  *

 

Я смотрю, какая ты красивая,
Как умеешь красотой согреть.
Я хочу восторженным разинею
Долго-долго на тебя смотреть.

 

Я словарь мечтаю в шапку вылущить,
Чтоб встряхнуть покрепче шапку ту
И слова единственные вытащить
Про твою большую красоту.

 

Красота растит меж нами трещину,
Но, забыв, что трещина растёт,
Я смотрю на маленькую женщину –
Я любуюсь, как она идёт.

 

Далеко легла дорога торная,
Широко раздалась ночи мгла,
Сторона лесная и озёрная
Чистые подносит зеркала.

 

И солдат передаёт по рации
Впереди стоящим на посту:
Уберечь как достоянье нации
Радостную эту красоту.

 

Как луга и рощи заповедные,
Лютики и церковь Покрова
И поэтов самые заветные,
Всей судьбой рождённые слова.

 

1978

 

 

 

*  *  *

 

Подожди возле мокрого сада.
Я сегодня тебе не скажу,
Что опять чуть угрюмей, чем надо,
По зелёной земле прохожу.

 

И берёза, что молча страдает,
Сок зацветший роняя в глуши,
Подтвердит: не всегда совладает
Майский дождь с непогодой души.

 

И кузнечик забылся не в песне –
Он в колени уткнулся в слезах.
Ничего! Мы научимся вместе
Нянчить радость в лугах и в лесах.

 

Только ты у знакомого сада
Так услышала май в тишине,
Что сияешь чуть больше, чем надо,
И чуть меньше, чем хочется мне.

 

1981

 

 

 

*  *  *

 

Я одинок по-чёрному,
В душе и в теле дрожь,
Но ты ко мне, никчёмному,
Несчастному, придёшь.

 

И вот – рванёшься спрашивать,
А мне нельзя, нельзя!

Мне страшно даже скашивать
Тяжёлые глаза.

 

Ведь породит удушие
И слезы невпопад
Твое великодушие,
Твой материнский взгляд.

 

В окне – метели крошево

И проблески огней.
Оставь меня, хорошая!
Оставь до лучших дней.

 

На хлеб, на думу чёрную,
На воду посади.
...Неужто все никчёмное
Осталось позади?

 

Ведь твой приход нечаянный
Не жертва? И не месть?
Скажи, скажи, печальная,
Что так оно и есть.

 

1983

 

 

 

*  *  *

 

Будь со мной! Но лучше – за стеною,
Чуть поодаль. Слишком много зла
В этой жизни тянется за мною.

Нет ему ни меры, ни числа.

 

Такты ближе. И представить сладко
В час, когда беснуется гроза,
Как горит в твоём углу лампадка,
Как тебе сияют образа.

 

2003

 

 

 

*  *  *

 

Я проклял годы слепоты,
Сумел себя возненавидеть,
И жду, когда проснёшься ты,
Чтобы меня другим увидеть.

 

Апрель в окне, и дождик льёт,
Я праздную свой горький праздник,
А сон к тебе всё крепче льнёт,
Все горячей и неотвязней.

 

Так тяжко видеть на стене
Твой давний-давний снимок школьный
И знать, что там, в глубоком сне,
Тебе надёжней и безбольней.

 

Апрель шумит, что он – апрель,
Что он свою покажет дурость.
И дождик перешёл в метель,
А та – покоем обернулась.

 

Обсохла первая трава,
Повсюду вылезать не лень ей,
И что ей снег! Она права
В своём упрямом появленье.

 

Мелькают бабочки, рябя,

Нет и следа былой метели.
Я постарел. Я жду тебя.
Как будто годы пролетели!

 

1982

 

 

 

*  *  *

 

Если отчего-то заскучалось,
Если только дождики в окне –
Запросто, как раньше получалось,
Загляни когда-нибудь ко мне.

 

Что нам ворошить с тобой? Сейчас-то!
Просто приоткроешь дверь на треть...
Как пронзает человека счастье –
Это ж любопытно посмотреть?!

 

1979

 

 

 

*  *  *

 

Ты веришь в каждую примету,
Ты рвёшь присушную траву,
Ты ждёшь: опять к тебе приеду
И что-то нежное навру.

 

Но не ужиться лжи над Волгой,
Где глинист берег и покат.
Об этом знают луг проволглый
И тихий пасмурный закат.

 

Ведь увидали мы, как зыбко
Светилась на его углях
Прощальная полуулыбка
С тенями скорби на углах.

 

Он понял, добрый, понял, краткий,
Когда смеркаться начало,
Что, кроме этой мокрой прядки,
Уж не поправить ничего.

 

1987

 

 

 

Горбун

 

Идет горбун сквозь рощу женских ног,
Привычно опуская очи долу,
Он ужас жизни рано перемог,
С отличием окончив эту школу.

 

Что видит он, асфальтовый грибник,
Под шелест крон из шелка да из ситца?
Здесь будто отшумел шальной пикник -
На всякий вкус отыщется вещица.

 

Не повезло им: улеглись на дно,
У них свои неслышные обиды.
Роднит их разве только лишь одно:
Изорваны, потоптаны, разбиты.

 

Но не сочти, что, духом обнищав,
Он жалконького ищет утешенья
В истерзанных, искрученных вещах,
А счёл – проси у Господа прощенья.

 

Идет горбун сквозь рощу женских ног,
Сейчас он переступит свой порог.

 

Он рано понял: можно воспитать
Глаза. Отдать им нежность всю и муку.
А воспитав – нечасто поднимать,
И в совершенстве ту постиг науку.

 

Возлюбленная выйдет на крыльцо,
Прекрасная, как лань на лунном бреге!

 

...Сейчас он треугольное лицо
Поднимет. Да – она его навеки!

 

1989

 

 

 

*  *  *

 

Ты ушла тропинкою заросшей,
Где сурепка и вороний глаз,
И разлуки зыбкая пороша
Все вокруг присыпала тотчас.

 

Не века промчались над свиданьем –
Минула минута на лугу,
Но сейчас же берег стал преданьем,
Дальним, будто «Слово о полку».

 

Я теперь тебя забуду разве?

О тебе поведают везде

Облака славянской тонкой вязью.

Клинопись на мокрой бересте.

 

О твоей ли рассказали доле,

О красе твоей ли – расспроси!

В финской саге и в молдавской дойне

И в страданьях звонких на Руси.

 

Ты идёшь, и чаща раздаётся,
И, любую горечь растворя,
Над любым забвеньем рассмеётся
Юность незакатная твоя.

 

1978

 

 

 

Тьма живая

 

Обними, туманная, плакучая
Глубина, где каждый голос чист:
Коростеля жалоба скрипучая,
Козодоя мекающий свист.

 

В сумерках за черными сараями,
Там, где каждый кустик волей пьян,
Для кого они вот так стараются,
Жители болота и полян?

 

И кого разжалобить хотят они,
В тишину вплетая голоса,
Мокрыми вцепившись чертенятами
В льющиеся ночи волоса?

 

Чьи в полях обиды не залечены?
Что там: ликованье, плач ли, страх?
...Пойте отрешенно, незамеченно
В колдовством обрызганных кустах.

 

Может быть, под эти звуки точные
Не обманут сердце и рука,
И с зарёй не выцветут полночные
Строчки моего черновика.

 

1980

 

 

 

Берёзка на церкви

 

На церкви ты растёшь, берёзка,
Как обещание беды.
И до земли не доберёшься,
И не достанешь до звезды.

 

И, глядя вниз, где возле пашни
Земных берёз грустит семья,
Томишься, как царевна в башне,
Испуг серебряный тая.

 

А в кирпиче немного соков,
И корни вглубь тянулись зря,
Но ты пока шуми высоко,
Над всеми сёстрами паря.

 

Пусть ветер ветви обвевает,
Пусть поит листья стадо гроз,
Пусть нелегко, но так бывает
И у людей, и у берёз.

 

1980

 

 

 

Сестра

 

Жгут ботву. Коричневые тени
По земле, исклёванной дождём.
Вот и всё, что мы с тобой хотели,
Вот и мы ботву свою дожжём.

 

Память, словно свет, необходима,
Но в лучах обветренного дня
Вижу – твои слёзы не от дыма,
Потому что ветер на меня.

 

Как туман, глаза твои незрячи –
В них не поле, небо и кусты –
На два метра для тебя прозрачны
Глины и песчаника пласты.

 

Всё же подойди погреть ладони.
Научись на ветреной земле
Видеть молодое-молодое
Даже в остывающей золе.

 

И тогда к осевшему порожку,
Где забвеньем пахнет и жнивьём,
Радость, словно прутиком картошку,
Выкатим к ногам – и проживём.

 

1980

 

 

 

*  *  *

 

Прозрачный вечер. Странный час.
Я долго вспоминаю вас.

 

Не призрак это, не обман,

Но вглядываться в вас – напрасно;

Как через воду и туман

Вы проступаете неясно.

 

Родные! Мёдом день пропах,
Просохли майские дорожки.
Сирень в увесистых цветах,
Оса в коричневой окрошке.

 

Теперь Земле не испугать

Меня ни тьмой, ни волчьим следом.

Уйдя, вы проложили гать

Туда, где нищий страх – неведом.

 

И пусть над вами нет креста,
Вы, расточившиеся дымом,
Святыми сделали места
Своим присутствием незримым.